Единственный человек, который выглядел так, будто вышел пройтись по Летнему саду в погожий денёк, был, конечно же, Сеня Дивин. Зубрила. Ботаник. Индюк белобрысый. Шел он ровно, легко и смотрел на дорогу. Бесит! Как можно быть таким правильным?

– Романова, смотри под ноги, – раздался его ровный голос. – Снег тут твердый и везде лед. Сотрясение мозга тебе явно не светит, но шишку набить или носик сломать – это запросто. А виноват, как всегда, буду я.

Заглядевшись на него, я (конечно же!) тут же споткнулась. Прямо по центру дороги торчал крупный корень, скрытый под снегом. Чудом на ногах удержалась, взмахнув руками, как ветряная мельница. Рядом тут же раздался сдержанный, но отчетливый смешок.

Усталые и злые сокурсники снова захихикали. Ну конечно, кто бы сомневался! Они как утопающие за соломинку цеплялись за любую возможность посмеяться. А тут я, Маша Романова, вечный клоун всей группы.

– Дивин, при всей моей любви к твоим остротам, – процедила я сквозь стиснутые зубы, – настоятельно советую поберечь вдохновение до практики. Если вообще туда дойдем.

– Благодарю вас за трогательную заботу, – он поднял белую бровь, но его глаза снова смеялись. – Запас моего вдохновения строго просчитан и распределен. Чем тратить силы на словесную эквилибристику в тридцатиградусный мороз, вы лучше бы носом дышали. Так легче идти.

Я бросила на Арсения фирменный ведьминский взгляд, который должен был бы если не испепелить, то хотя бы вызвать недомогание. Не подействовало. Яго его подери, этого белобрысого.

Громко фыркнув, я выпрямилась и гордо потопала дальше. Дыша носом! Приходилось признать, что он прав: так идти было легче.

Когда впереди наконец показались темные, низкие силуэты бараков учебно-научной базы, мы очень напоминали армию Наполеона после отступления из Москвы.

Только без всякого Наполеона и какой-либо исторической значимости.

◈◆◇❖◇◆◈

¹ Криомагия – раздел магии, связанный с управлением холодом, льдом и низкими температурами.

² Авемаг – маг, специализирующийся на воздушной стихии или магии, связанной с птицами (от лат. avis – птица).

«Предсказуемость результата обратно пропорциональна энтузиазму, вложенному в его достижение». – Алхимик Вальтер из Любека, пометки на полях трактата «О благоразумной умеренности», 1876 год.

Учебно-научная база «Приладожская» встретила нас сурово. Мягко говоря. Корпуса стояли нетопленые, из труб не валил дымок, на стенах внутри красовались узоры из инея.

– Весёлого Рождества, детки! – прокричал заплетающимся языком гном-рабочий, выползший нам навстречу из самого большого домика с бутылкой в руке. – Мы тут… ик! Отметили Рождество! Католическое! Ик… потом протестантское! А потом и все праздники разом! Наша традиция!

Преподаватель, пожилой маг-криолог Франц Маркович, которого мы звали просто Профессор, лишь тяжело вздохнул. Из его рта вырвалось густое облако пара, сформировавшее чёткое слово из трёх букв. Но вслух он его не произнёс… Может, даже и зря. Развернувшись к нам, он кисло поморщился и промолвил, обращаясь больше к окружающей пустоте, нежели к студентам:

– Топайте в первый корпус. Дверь там не заперта. Комната пятая. Топите и размещайтесь, как сможете. Завтра с утра – вводный инструктаж. Допуск к практике, – он бросил на нас усталый взгляд, – начинается с навыка выживать.

От массового побега нас всех удержала лишь мысль об обратной дороге на станцию…

Наш корпус оказался самым большим, но, как выяснилось при осмотре, и самым холодным. Картина открылась удручающая: дрова в поленнице сырые и не колоты, ни одна печь не топилась, судя по ледяной корке внутри, с самой поздней осени. А ещё вскоре выяснилась интереснейшая архитектурная особенность местного отопления: сама печь в пятой комнате стояла, как ей и полагалось, у стены, а вот её топка, маленькая железная дверца, через которую нужно подкладывать дрова, находилась в промёрзшем насквозь коридоре. Там стены уже покрылись ледяным панцирем, а с потолка свисали гроздья полупрозрачных сосулек. Глядя на это, наш робкий, продрогший народец замер в нерешительности.

– Ну что, герои, – с вызовом оглядела я группу, – кто первый вызывается стать истопником? Дивин, ты же у нас такой круглый отличник. Пришло время подвига!

Я отчаянно надеялась, что он струсит, откажется. Крашеный мальчик с такими, как у него, закидонами просто не мог уметь топить печь! Это было бы слишком несправедливо.

Но он посмотрел на меня долгим, ничего не выражающим взглядом, потом на кирпичного монстра, занимавшего половину стены, молча пожал плечами, снял с ржавого гвоздя висевший там старый ватник неопределённого размера и цвета, напоминавший плохо выделанную шкуру не то медведя, не то снежного человека, и вышел за дверь в коридор.

Удар топора по полену раздался под окнами почти сразу. Ровный, методичный. Туки-тук. Туки-тук. Бесит. Объясните мне, как это мелкое, унылое, молчаливое существо умудряется раздражать меня совершенно во всём? Даже звук, с которым он колет дрова, звучал как персональное оскорбление, как демонстрация превосходства!

Пока Сеня вершил свои подвиги, мы устроили в комнате хаос. Парни, кряхтя и тихо ругаясь, с лязгом и скрипом разбирали и собирали железные армейские койки, девчонки таскали матрасы, одеяла и подушки, создавая в центре помещения живописные завалы. Неся большую стопку одеял, я, конечно же, наткнулась на Сеню, который как раз возвращался с новой охапкой поленьев. Лицо у него побелело от холода, кончик носа покраснел, белые волосы торчали вихрами, но сам он оставался невозмутимо спокойным, будто занимался медитацией.

– Подвинься, когтистый, – буркнула я, пробираясь мимо и чуть не роняя свою ношу. – Ты не трамвай, не объехать.

Он молча посторонился, прижав дрова к груди. Истукан белобрысый! Хоть бы слово сказал!

Уже через час в комнате, благодаря общим героическим усилиям, стояли ровно пятнадцать коек, сдвинутых вплотную друг к другу. Мы превратили место ночлега в подобие коллективной спальни для сильно замёрзших пингвинов. Или пингвины не мёрзнут? Вроде бы не должны… Просто это сравнение мне понравилось. Для участников странного социального эксперимента. Стены и окна мы, по срочному совету аспирантов, завесили всеми найденными шерстяными одеялами, создав подобие клетчатого чума. И когда последнее одеяло было водружено на своё место, а градусник на стене наконец-то, с неохотой, лениво пополз в красную зону, в комнате наконец запахло надеждой на выживание. И нестиранными мужскими носками.

Именно в этот момент девчонки, доказывая, что они настоящие, предусмотрительные волшебницы, извлекли из недр рюкзаков большой эмалированный чайник, газовый примус, пакетики со специями для глинтвейна и несколько бутылок (явно не с соком). Следом вдруг появились гранёные стаканы (откуда только?!), домашние пирожки, целые залежи бутербродов и даже торт «Прага» в картонной коробке. Парни приволокли скрипучий стол, водрузив его между кроватями. Кто-то зажёг свечи – электрический свет благополучно гас раз в полчаса. Под потолком повисли самодельные магические светильники.

Веселье набирало обороты. В конце концов притащили из коридора и Сеню, которого у печки наконец-то сменили устыдившиеся одногруппники. К моему неудовольствию, Дивин устроился на соседней со мной кровати и молча нюхал налитый ему дымящийся глинтвейн. Кривился при этом он так, словно это был не напиток, а проба отходов ближайшего химического комбината.

Аспиранты-оборотни оказались душой компании. Денис, уже изрядно захмелевший, радостно вещал, обнимая за плечи русалку Вику, которая от такого внимания вся зарделась.

– Программа у вас, красавчики, будет насыщенная! – орал он, размахивая стаканом. – Метель, снежный вихрь, снегопад пяти видов классификации, ледяной дождь… Ерунда! Это каждый освоит, раз уж вы умудрились дожить до второго курса – справитесь обязательно!