Пакет семян лежал в хранилище нетронутым. Я что, правда держал тут сад исключительно ради травы? Большинство упаковок было просрочено уже лет пять как, но помидоры, салат, огурцы — хоть что-то должно выжить. Жизнь упрямая штука.

Зато в блоке криокамер, в жидком азоте, я нашёл кое-что куда более интересное — ростки генно-модифицированного бамбука, устойчивого к радиации (тут следовало мысленно поблагодарить биоинженеров Hamamatsu Biotech за их фирменную тороидальную упаковку ДНК) и специально оптимизированного для роста в невесомости.

Я на секунду замер, глядя на аккуратно маркированные пакеты, и отчётливо представил себе целое подразделение учёных на Земле, которые годами сидели над этим проектом по гранту департамента обороны EarthGov. Совещания. отчёты на сто страниц. Бесконечные слайды с графиками. Десятки вариантов бамбука, признанных «неудовлетворительными». И, наконец, победный релиз: боевой стратегический бамбук для использования в глубоких космических миссиях.

Вся эта инженерно-биологическая роскошь — только ради того, чтобы где-то очень далеко от Солнца у кого-то в корабле было место, где растёт что-то живое.

Я аккуратно, по инструкции, оттаял их в большом пузыре чуть тёплой воды и высадил в секции: в блоках на полу и на потолке оранжереи — очевидно, они и были предназначены именно для них. Питательный раствор подавался прямо в стебель, вместе со стимуляторами роста. И мне вдруг показалось правильным высадить бамбук так, чтобы стебли росли навстречу друг другу — две зелёные реки, тянущиеся сквозь невесомость.

В порыве энтузиазма я нашёл в изрядно побитом архиве принтера модели японских фонариков «под камень» со светодиодными огоньками, напечатал несколько из пластика и закрепил их на полу оранжереи. Получилось нечто… тёплое. Почти домашнее.

За этой работой меня и застала Алиса — как раз после тренировочной сессии. Я непроизвольно задержал взгляд на её обтягивающем спортивном костюме. Вспотевшая, раскрасневшаяся после зала, она выглядела… хорошо.

Похоже, мой совет она восприняла всерьёз: либо её убедили мои рассуждения о потере мышечной массы и снижении плотности костей, либо… она всё ещё не до конца верила, что мне можно возражать. Даже мягко.

— Решил начать здоровый образ жизни, Алекс? — спросила она, проплывая мимо подрастающих стеблей. Впервые она пропустила «капитан». Это… порадовало.

— Что-то вроде того, — пожал я плечами.

Алиса кивнула на фонарики:

— А сад камней планируется?

— Скорее сад созерцания, — ответил я. — Kare-sansui. Сухой сад.

Настоящий здесь построить сложно. Во-первых — песок. В невесомости это плохая идея, он будет летать повсюду.

Во-вторых, у сухого сада есть правило: из любой точки должно быть видно только одиннадцать камней из двенадцати. Двенадцатый всегда остаётся скрытым.

Символ того, что мир никогда не завершён. И что мы — кем бы себя ни считали — никогда не видим картину полностью.

Алиса тихо усмехнулась.

— В нашем случае это слишком буквально.

Я тоже улыбнулся.

— Зато бамбук будет расти. Хоть что-то здесь будет вести себя предсказуемо.

Она на мгновение задержалась рядом со мной — не так близко, чтобы можно было назвать это доверием, но уже достаточно, чтобы назвать это присутствием.

— Красиво, — сказала она после паузы. — Немного… неправдоподобно. Но красиво.

Алиса медленно оттолкнулась от поручня и плавно отлетела к обзорному окну. Как раз наступил ночной цикл: внутренние приглушили свет и чёрное стекло превратилось в настоящую космическую бездну. Звёзды сияли ярко и остро, как если бы кто-то проколол ткань Вселенной тысячью игл. Она долго смотрела в глубокую темноту, прежде чем заговорить:

— Мы правда… в Облаке Оорта?

— Да, — ответил я.

Она кивнула, и голос её стал тише, почти задумчивым:

— Я читала, что здесь живут люди. Настоящие. Такие же, как мы… или уже не совсем такие. Реакторы. Принтеры. Замкнутые экосистемы. Инфопакеты с Земли. Маленькие общества, которые привыкли жить без центра и без приказов… ОПЗ контролирует одну станцию в Оорте.

Какую ещё станцию? “Станция «Колыбель» (Cradle Station) — крупнейший форпост человечества в облаке Орта и официальное представительство ОПЗ во внешней системе. Располагается на стабильной солнечной орбите с периодом обращения около восьми тысяч лет. Является многоуровневой вращающейся конструкцией, обеспечивающей искусственную гравитацию, и поддерживает постоянное население…” Я оборвал назойливого Искина.

Пауза. Алиса продолжала.

— Кланы. Коммуны. Странные культы. Свой порядок. Свои войны. Свои боги.

Она немного наклонила голову, не отводя глаз от звёзд:

— Пишут, что многие из них уже даже не совсем похожи на людей. Не всегда внешне — внутренне. Они жили здесь поколениями. Их дети не знают гравитации. Их тела никогда не ходили по земле. Они не падали, не вставали, не держали вес. Они растут в этом… океане пустоты. И для них это — нормально.

Она замолчала.

Я ждал.

— Никогда не думала, что окажусь здесь, — тихо сказала она. — Это же… почти другой мир. Практически полностью отрезанный расстоянием. Почти другая цивилизация.

Она выдохнула.

— А мы влетаем сюда как чужие. И даже не знаем, кто нас там ждёт — люди или что-то, что когда-то было людьми. Это она про жителей Оорта или про меня?

Она отвернулась от окна.

— Только всё это — теперь не для меня, — сказала она глухо.

И только тогда я заметил слёзы. В невесомости они не летят каплями — они застревают в глазницах, налипают плотным желе, будто глаза вдруг стали чужими, залитыми жидким стеклом.

— Я прочитала отчёты автодока и криокамеры, — продолжила она. — Ты поленился их закрыть.

Она говорила спокойно. Слишком спокойно.

— Год. Максимум полтора. Вот сколько я здесь протяну.

Я сжал зубы.

— Алиса…

— Не перебивай.

Она закрыла глаза, потом снова открыла — и гнев в них спорил со страхом.

— Блейк… Алекс, ты можешь построить оранжерею, японские фонарики, разговаривать со мной мягким голосом и играть в человечность, — сказала она устало. — Но это место и без тебя убивает меня каждую секунду. Просто… медленно.

Она подняла руку и какое-то время смотрела на неё так, словно ожидала увидеть, как сквозь кожу просятся космические лучи.

— Я этого не чувствую, — прошептала она. — Пока не чувствую. Когда я начну слепнуть, когда начнут выпадать волосы?

Она сглотнула.

— Что мы вообще здесь забыли, Алекс?

Я едва не сказал вслух то, что рвалось наружу: Понятия не имею. Хотел спросить у тебя то же самое.

Но удержался.

— Алиса, — сказал я медленно. — Не год и не полтора.

Я поднял ладони, как будто мог физически удержать её страх на расстоянии.

— В автодоке есть протоколы лечения. Стимуляторы каспаз и костного мозга. Библиотека стволовых клеток. Люди живут в Оорте десятилетиями — и живут, а не просто доживают. Это не смертный приговор.

Она молчала. В этом молчании больше не было паники — только усталость и злость на мир, который не спросил её согласия.

— И потому нам не обязательно здесь оставаться. Я отвезу тебя на станцию, — нашёлся я. — На «Колыбель». Ты сама сказала: здесь есть станция. Корабль исправен. Мы дотянем.

Она прищурилась.

— Осторожнее с надеждами, Алекс, — тихо сказала она. — Я ведь могу и поверить.

В голосе не было ни иронии, ни обвинения — только предупредительный холод, как рукой коснуться стекла обзорного купола.

Она глубоко вдохнула.

— Я пойду спать. В VR, — добавила с едва заметным вызовом. — Там, по крайней мере, солнце греет.

Она стёрла пальцами слёзы — густые, тяжёлые капли, зависшие в невесомости — и, не оглядываясь, оттолкнулась от поручня. Пролетела мимо молодой зелени бамбука, мимо крошечных фонариков, будто и не замечая их. Я остался один среди зелени и тёплого воздуха. Бамбук шелестел на потоках вентиляции, как будто здесь действительно был ветер.