Рядом с ложементом на стене висели фотографии. Женщина лет пятидесяти в военной форме и с наградами — строгий портрет, грубо вырезанный из какого-то буклета. На кромке вырезки угадывались слова:

«Генерал Мира Стоун приветствует…»

Сверху по изображению жирным маркером было написано: «Сука».

На стене тем же почерком размашисто значилось: «ОПЗ — идите к чёрту!»

Не ладились у капитана Блейка отношения с начальством. ОПЗ — EarthGov, основной орган земного правительства, курирующий внеземные операции и координирующий флот. Судя по количеству царапин и надписей, Блейк ненавидел их долго и последовательно. У генерала Миры Стоун вместо глаз были проколоты аккуратные дырочки.

Чуть дальше — другая фотография. Молодая девушка. Лицо крупным планом. То ли снимали с телескопической оптикой то ли просто очень близко. Красивое — по-земному живое. И испуганное. Или расстроенное. Снимок был странным, слишком личным. Кто эта девушка и чем она была важна для капитана, для меня?

На кровати был примагничен планшет. Я наугад попробовал его включить, ожидая увидеть привычный режим восстановления, но компактный компьютер ожил, мигнул идентификацией, узнал лицо, окончательно разрешая сомнения моя ли это каюта, и выдал запрос пароля, которого я естественно, не знал. Планшет аккуратно лег на прямоугольное крепление на униформе — очевидно, именно для него это место и предназначалось. Может быть, со временем пароль ко мне вернётся.

В душевой, которая была беззастенчиво совмещена с универсальным унитазом, для невесомости и редкой здесь гравитации, было на удивление чисто, только напротив сиденья на стене вырезано бранное слово.

Я посмотрел на зеркало в шкафчике, Я на секунду застыл перед небольшим зеркалом, встроенным в дверцу шкафчика. Посмотрел — и не сразу понял, кого именно вижу.

Лицо было… моим. Наверное. Слишком правильным, словно кто-то собрал человека по инструкции и тщательно проверил, чтобы получилось без изъянов. Чёткие скулы, ровная симметрия, ни шрамов, ни порезов. Кожа слишком гладкая, без мелких морщин, без следов времени. Не молодая и не старая, мне могло быть и двадцать и тридцать. Глаза. Вот они выдавали больше, чем всё остальное. Яркие, голубые незнакомые. В них не было усталости прожитых лет, не было накопленных эмоций, только глубокая, тяжёлая тишина. Я провёл пальцами по щеке. Кожа была тёплой, эластичной — слишком правильной.

Под пальцами ощущалась микровибрация — тихая работа внутренних систем, о которой сознание знало, но старательно не замечало. У виска, почти невидимый, оптический порт подсвечивался слабым инфракрасным светом, едва заметный, если не знать, куда смотреть. Волосы короткие, будто их стригли не из эстетики, а по регламенту. Не человек. Не машина. Что-то между.

Я машинально открыл шкафчик. Большинство предметов гигиены были аккуратно зафиксированы в ячейках — ультразвуковая зубная щётка в клипсе, бритвенный крем под ремешком, пузырьки с гелем пристёгнуты, как пассажиры перед взлётом. А вот остальное закреплено не было.

Из шкафчика сразу вылетели две ярко-оранжевые блистерные упаковки, отпечатанные штампом медотсека. Я поймал одну — оксикодон. Маленькие белые таблетки перекатывались внутри, глухо толкаясь в стенки блистера, как рыбы в слишком тесном аквариуме. С предупреждающей надписью “Не смешивать с алкоголем”. Даже без подсказки искина я знал: тяжёлая штука. Я повертел упаковки в руках. Что-то с капитаном было не так. Интересно, что у меня наркотики не вызвали особых эмоций.

Я долго смотрел на эту каюту.

На следы ярости.

На трофеи.

Наркотики.

На оружие.

На надписи.

На розовую «медузу».

На фотографию девушки.

И чувствовал глубокое, неприятное несоответствие.

***

До криоотсека я добрался минут через десять — задержался в оранжерее.

Это было единственное место на корабле, где часть стены была прозрачной, и через неё можно было видеть звёзды. На мой взгляд — совершенно лишнее окно: без стабильного искусственного освещения здесь всё равно ничего не вырастет. Блоки ярких полноспектральных ламп вокруг окна на это недвусмысленно указывали. Обычно гидропонику используют для свежих овощей и фруктов… но здесь с потолка тянулись огромные, разросшиеся в невесомости кусты конопли, уверенно вытеснив любую другую растительность.

Когда корабль ушёл в дрейф, гидропоника отключилась и кусты засохли, превратились в хрупкие серо-зелёные останки. Я осторожно коснулся одного — и листья рассыпались. И всё же индикаторы на панели управления горели зелёным. Сад можно было реактивировать, где-то в хранилище должны быть семена.

Прямо посреди этого засохшего «леса» было грубо, толстыми болтами, намертво прикручено кресло. Рядом с подлокотником, небрежно приклеенный липкой лентой, плавал прозрачный пакет с напечатанными на 3D-принтере трубками и пара зажигалок, а на стенах и потолке зияли вырванные датчики дыма — окончательный штрих к портрету. Кто-то здесь сидел, курил дурманящие листья и смотрел на звёзды через обзорный купол — единственный на всём корабле. На решётках вентиляции мёртвыми рыбами застыли пустые пакеты с этанолом для дезинфекции. В меню пищевых синтезаторов алкоголь не входил, но всегда можно было импровизировать с настройками фармацевтики медотсека.

Странное ощущение — смотреть на следы чужой жизни и понимать, что они, вероятно, твои.

Я не чувствовал стыда. Не чувствовал даже осуждения. Скорее… пустоту. Как будто это всё про кого-то ещё: кресло, вырванные датчики дыма, запах воспоминаний, которых у меня нет. Я задержался ещё на мгновение, словно пытаясь почувствовать хоть тень воспоминания. Но ничего не пришло.

Я развернулся и полетел дальше к криоотсеку.

Звёзды остались за спиной.

***

Криоотсек находился в носовой части корабля, под толстым слоем радиационной защиты. АР-навигация оказалась полезнее, чем я ожидал: к отсеку вёл неприметный технический люк в коридоре, мимо которого легко пролететь, если не знаешь, что ищешь.

Место оказалось тесным. Криокапсулы были собраны в пять барабанов по шесть штук, кольцом вокруг стола автодока. Некоторые секции давно не работали: контрольные экраны светились критическими ошибками, ругались на отказ систем жизнеобеспечения и утечки жидкого азота. Честно говоря, я почти не рассчитывал найти Алису живой, чего бы там ни утверждал корабельный манифест.

Но когда я подплыл к центральному пульту автодока, её капсула значилась исправной.

Температура стабильная: –196 °C.

Индикаторы статуса — жёлтые. Срок пребывания в криосне был намного больше рекомендованных трёх лет: Алиса спала все десять.

Я вызвал меню, подтвердил полномочия и запустил цикл ускоренного пробуждения.

Один из барабанов провернулся, и капсула выдвинулась к автодоку, окутанная облаками испаряющегося азота. Вентиляция загудела громче, вытесняя азот из воздуха: формально он безопасен, но в таком тесном отсеке легко отбирает кислород.

Её тело лежало открыто и беззащитно. Полностью обнажённое. Кожа мраморно-белая, с голубоватым холодным оттенком. Ярко-голубой криопротектор в линиях и магистралях просвечивал под пластиковым коконом, плотно облегающим тело. По поверхности кокона мгновенно начали расти иглы изморози. Лица не было видно из-за интубационной маски. Только ярко-рыжие волосы, свободно парящие вокруг головы, казались живыми и будто не замечали холода.

Криосон никакой не «сон». Это обратимая смерть. Капсула откачивает из тела кровь и замещает её раствором криопротектора. Кровь разделяется на клеточный компонент и плазму, каждая фракция охлаждается отдельно. Затем тело медленно охлаждается до температуры жидкого азота. Сейчас этот процесс шёл в обратном направлении. Минут тридцать ничего особенно интересного не происходило: на экране кривая температуры её тела медленно ползла вверх в целом совпадая с эталонной.

Я даже успел заскучать, достал из кармана пищевой брикет, который прихватил из столовой, и с неожиданным для себя удивлением поймал себя на том, что мне достаточно просто посмотреть на упаковку, чтобы считать матрицу данных.