Шестьсот калорий. Сахара, жиры, белки, витамины, суточные нормы потребления — всё аккуратно разложено по графам.
Сначала брикет показался абсолютно безвкусным — как несъедобная техническая масса. Но потом я залез в настройки… и отключил подавление голода и вкусовых сигналов.
Во рту взорвался вкус.
Не то чтобы рацион был особенно изысканным — сладкий, чуть солоноватый, с тяжёлым химическим послевкусием клубники. Дело было в другом: я никогда раньше не испытывал таких ощущений. И это было новым. Странным. Почти пугающим.
Одновременно я понял, что на самом деле очень голоден.
Система мониторинга глюкозы при этом оставалась в зелёной зоне и не видела угрозы — организм работал стабильно, как по инструкции. Голод был… не немедленной потребностью. Скорее — человеческой, частью меня.
И тут меня догнало: зачем у меня вообще есть ощущение вкуса? И почему оно по умолчанию было выключено?
Система между тем автоматически подсчитала калории и спокойно сообщила, что суточная норма восполнена. Оказывается, шестьсот калорий — всё, что нужно моим органическим компонентам. Насколько позволяла моя довольно специфическая память, людям требовалось раза в два-три больше. Но я всё равно ловил себя на мыслях о кулинарных принтерах в столовой. Есть оказалось удивительно приятным.
Тем временем тело Алисы нагрелось до четырёх градусов, и загудели помпы, откачивая синюю криожидкость. По трубкам заструился прозрачный физраствор вымывая остатки. Компьютер мигнул и выдал мне окно потокового анализатора клеточных компонентов крови.
На графике формировались два облака.
Одно — крупное — в левом нижнем углу: живые клетки.
Справа — два поменьше: мёртвые и умирающие в апоптозе.
График был помечен как Annexin V / PI.
Компьютер при этом честно предупредил: показатели повреждения клеточных компонентов выше нормы. В космосе нас каждую секунду прошивают элементарные частицы, ломая ДНК. Живые клетки её чинят. Замороженные — копят повреждения.
Поэтому из криосна, при всей его «обратимости», нужно выходить каждые года три, какими бы неприятными ни были эти процедуры чтобы восстановиться. Компьютер подсчитывал суммарную полученную дозу — около двух зивертов.
Если мы действительно провели десять лет в Облаке Орта, это был, по сути, отличный результат. Спасибо экранированию криоотсека. На такой дальности нас ничто не прикрывало — ни магнитное поле Земли, ни солнечный ветер. Только голая галактика за бортом. Доза около двух зивертов за десять лет почти удача. Можно было получить и втрое больше. Но прогноз он всё равно выдавал крайне неблагоприятный. Риск онкологических заболеваний в ближайшие пять лет — увеличен на восемьсот процентов. Общий прогноз неблагоприятный. Ввозможны стойкие нарушения костного мозга, анемия и ослабление иммунитета; вероятность катаракты, сосудистых и нейродегенеративных изменений; репродуктивные функции — под вопросом. Качество жизни: снижено. Рекомендуется постоянный медицинский мониторинг.
Мне вдруг стало любопытно: а что насчёт меня? Теоретически я тоже мог находиться здесь долгие годы. Узнать свою поглощённую дозу я не мог, но в том самом вкладке внутреннего интерфейса — там, где я впервые увидел собственный серийный номер и языковые настройки — была вкладка с дополнительными данными допуска.
Среди них значились и пределы радиационной устойчивости.
Цифра, указанная Hamamatsu Biotech (все права защищены), выглядела… неприлично большой. Восемьдесят зивертов допустимого накопленного облучения.
Дальний космос меня не тревожил вообще. Судя по этим характеристикам, я и в активную зону реактора могу заглянуть без особых последствий — правда, ненадолго. Неизвестные мне инженеры и биотехнологи из Hamamatsu явно создавали меня для глубокого космоса. И сделали… очень крепким.
Но тогда — что здесь делала Алиса?
Список модификаций в автодоке за исключением VR порта был пуст: насколько я понимал, она — обычный человек, может даже с земли, судя по развитой мускулатуре. Но она даже при лучшем раскладе, учитывая межзвёздный фон около зиверта в год, здесь не протянет и нескольких лет. Кто и зачем привёз её в место, где обычного человеку просто не выжить?
Ответ у меня был. Просто он мне очень не нравился.
Капсула между тем отфильтровала мёртвые клетки и восполняла объём крови. Тело Алисы из мраморно-белого стало фиолетово-синим. Насколько я помнил процедуру выхода из криосна — а она была забита до автоматизма — это считалось нормальным. Экраны переключились на ровные линии дыхания, ЭКГ и ЭЭГ.
Температура тела поднялась до тридцати четырёх градусов. Корпус прогонял по внутренним каналам тёплый воздух, испаряя влагу, собравшуюся при разморозке. Капсула короткими импульсами подавала эпинефрин, подгоняя сердце. Из стенок выдвинулись манипуляторы и начали непрямой массаж.
Запищали конденсаторы готовности дефибриллятора. Как бы это ни показывали в развлекательных VR-каналах, запустить сердце «с нуля» разрядом нельзя. Он может понадобиться позже — если начнётся вполне вероятная при этом фибрилляция.
— Вот откуда я это знаю? Сказал я зачем-то вслух, обращаясь то ли к неожиданным медицинским познанием или факту, что я не мог вспомнить ни одного развлекательного VR шоу кроме того что они существуют и Земля их включает в информационные пакеты DSN.
Синева постепенно уходила, кожа вновь становилась живой — тёплой, розовой. На ЭЭГ начала появляться мозговая активность: сперва разрозненная, без выраженных ритмов, но она росла и упорядочивалась. Пластиковый кокон распахнулся.
И я вдруг понял, что Алиса… очень красивая.
Собственно, это была первая женщина, которую я видел осознанно.
Минуту я просто смотрел на неё — на живое тело — пытаясь разобраться в странной смеси чувств, которую она во мне вызывала. Система отметила «крайне высокое возбуждение» и вежливо предложила подавление эмоций. Я мысленно ткнул в кнопку отмены. Я тебе подавлю.
Интубационная трубка тихо ушла от лица — и да, это была девушка с фотографии в моей каюте.
Может быть, она расскажет, что здесь происходит.
И кто я такой.
Алиса просыпалась тяжело. Её тело выгнулось дугой судорог, затем по всему телу прошла мелкая дрожь. Я на минуту отлетел к 3D-принтеру и заказал комплект одежды. Честно отметил про себя, что мне однозначно нравится смотреть на неё обнажённой… но после криосна ей будет холодно.
Капсула завершала цикл, выводя многочисленные трубки и датчики. Многие из них заканчивались толстыми иглами; проколы автоматически закрывались коллагеновыми пластырями, но капли крови всё равно висели в воздухе алыми бусинами. В завершение манипулятор с щелчком наклеил ей на плечо стимулирующей коктейль. Но всё равно ей будет плохо ещё несколько дней — как минимум.
Алиса открыла глаза.
Сначала — мутные, смотрящие сквозь меня. Потом взгляд сфокусировался.
Мы секунду просто смотрели друг на друга. В её глазах мелькнула тень узнавания.
А потом Алиса резко всхлипнула — и её прорвало. Она начала рыдать, содрогаясь всем телом.
— Боже… нет… — выдавила она. — Только не это!
***
При всём обилии справочной и технической информации, которой был забит мой мозг, у меня не было ни малейшего опыта — как вести себя с человеком, который тебя до ужаса боится.
Я понимал, как ремонтировать двигатель прямоточного термоядерного блока. Знал как читать данные клеточного анализа, схемы нейропротекции, тактику боя, сотни регламентов и процедур.
А вот регламента «что делать, если человек при виде тебя хочет исчезнуть» — у меня не было, Алиса меня явно узнала и ничего хорошего её реакция мне не сулила.
После первой истерики Алиса обмякла. Не сопротивлялась, когда я одевал её в ещё тёплую после печати одежду, только тихо повторяла:
— Нет… нет…
Я ловил себя на том, что действую правильно — руками, телом, автоматически. А внутри чувствовал пустоту и странное чувство вины за то, чего я не помню. Но это не имело значения. Она боялась — меня. Этого факта было достаточно.
