Каролина в восторге от такой удачи – как ей кажется нежданной; она входит в кокетливо убранный отдельный кабинет, где Борель уже накрыл стол в зале, где пируют богатые небожители, если им пришла охота уподобиться простым смертным.

Женщины на званом обеде едят мало: их стесняет тайная сбруя, давит парадный корсет, смущает соседство других женщин, чьи взгляды и речи представляют для них равную опасность. Они любят еду не столько обильную, сколько тонкую: раковую шейку, запеченную перепелку, крылышко глухаря, а для начала кусочек свежей рыбы, приправленной одним из тех соусов, которые составляют славу французской кухни. Во Франции вкус правит повсюду: в рисунках, в моде и проч. Соус же есть не что иное, как триумф вкуса в искусстве гастрономическом. А потому всякую женщину, будь то гризетка, мещанка или герцогиня, пленяет изысканный тонкий обед с бокалом превосходного вина, завершаемый десертом из фруктов, какие подают только в Париже, особенно если переваривает она этот тонкий обед в театре, в уютной ложе, слушая тот вздор, что звучит со сцены, и тот, какой шепчут ей на ухо для объяснения того, что звучит со сцены. Скверно другое: обед стоит сотню франков, ложа – тридцать, экипажи и туалеты (свежие перчатки, букет и проч.) – столько же. В общей сложности это волокитство за собственной женой обходится в сто шестьдесят франков, а в месяц набежит около четырех тысяч, особенно если часто ездить в Комическую оперу, к Итальянцам и в большую Оперу^[584]. Для таких трат по нынешним временам требуется не меньше двух миллионов капитала. Но супружеская честь того стоит.

Каролина рассказывает своим приятельницам вещи, которые считает чрезвычайно лестными для Адольфа, но которые умного мужа ничуть не радуют.

– С недавних пор Адольф стал просто душка. Не знаю, чем я это заслужила, но он меня балует. И все с такой заботливостью, а ведь нас, женщин, это трогает более всего… В понедельник он водил меня в «Канкальскую скалу», а потом сказал, что у Вери^[585] кухня не хуже, чем у Бореля, и мы провели время так же, как в прошлый раз, только ложу он нанял в Опере. Давали «Вильгельма Телля»^[586], а вы ведь знаете, я от него без ума.

– Вы счастливица, – отвечает госпожа Дешар сухо и с явной завистью.

– Но мне кажется, женщина, честно исполняющая свой долг, заслужила такое счастье…

Когда эта чудовищная фраза слетает с губ замужней женщины, становится ясно, что она исполняет свой долг, как школьники, ради награды. В коллеже наградой служит увольнительная записка; в браке – шаль или драгоценности. О любви уже и помина нет.

– Но, милочка (госпожа Дешар уязвлена), я, например, веду себя разумно. Дешар тоже швырял деньги на ветер…^[587], но я положила конец этим безумствам. Знаете, душенька, у нас двое детей, и честно вам признаюсь, для меня, матери семейства, одна или две сотни франков – это не пустяк.

– Ах, сударыня, – говорит госпожа де Фиштаминель, – лучше уж пусть наши мужья развлекаются с нами, чем…

– Дешар?.. – вдруг вскрикивает госпожа Дешар, встает и откланивается.

Благодаря этому названный Дешар (которого жена держит под башмаком) лишается возможности услышать конец этой фразы и узнать, что проедать свое добро можно с дамами эксцентрическими.

Каролина, чье тщеславие удовлетворено полностью, с наслаждением предается гордыне и чревоугодию – двум восхитительным смертным грехам. Адольф почивает на лаврах; но увы! (помещаем далее рассуждение, стоящее великопостной проповеди): грех, как и наслаждение, гонит сам себя вперед. Порок подобен самодержцу: как сладко ему ни льсти, он все забудет, если хоть какая-то мелочь окажется не по нем. Предавшись пороку, человек обязан продолжать крещендо!.. и без остановки.

Аксиома

Порок, Царедворец, Несчастье и Любовь живут только настоящим.

Спустя какое-то время, трудно сказать, когда именно, Каролина во время десерта смотрится в зеркало и замечает рубиновые пятнышки на cкулах и на крыльях некогда белоснежного носа. В театре она злится, а вы, Адольф, гордитесь своим галстуком, самодовольно выпячиваете грудь колесом и не понимаете, отчего ваша жена не в настроении.

Еще через несколько дней является портниха примерять новое платье, она старается изо всех сил, но застегнуть его не может… Призывают горничную. Приложив две лошадиные силы, портниха и горничная совершают тринадцатый подвиг Геракла, однако между крючком и петлей все равно зияет щель в два дюйма. Неумолимая портниха объявляет Каролине, что ее талия изменилась в размерах. Каролина, воздушная Каролина, вот-вот сделается похожей на госпожу Дешар. Попросту говоря, она толстеет.

Каролина впадает в отчаяние.

«Неужели у меня будут такие же рубенсовские телеса, как у этой жирной госпожи Дешар? Но каков негодяй Адольф! Наконец-то я поняла, он хочет меня раскормить, чтобы я никому не смогла понравиться!»

Отныне Каролина соглашается ездить в Итальянский театр, она готова иметь там свою треть ложи, но теперь она находит очень изысканным есть мало и отказывается пировать вместе с мужем.

«Друг мой, – говорит она, – женщине хорошего тона не подобает часто бывать в таких местах… В подобные заведения можно зайти разок, шутки ради, но посещать их постоянно?.. Какая гадость!»

Борель и Вери, виртуозы поваренного искусства, теряют ежедневно тысячу франков выручки оттого, что не завели особых ворот для экипажей. Если бы можно было въехать в одни ворота, а выехать через другие, высадив даму у подножия элегантной лестницы, какое множество посетительниц являлись бы в рестораны в сопровождении превосходных, толстых и богатых посетителей!..

Аксиома

Кокетство – враг обжорства.

Вскоре Каролине надоедает театр, и одному дьяволу известно, чего ей там не хватает. Простите Адольфа! Мужу ведь далеко до дьявола.

Добрая треть парижанок скучают на театральных представлениях; если не считать кое-каких шалостей, что им там делать? Неужели со смехом вкушать плоды непристойностей – вдыхать пряные ароматы грубой мелодрамы – восхищаться декорациями и проч.? Многие из дам по горло сыты музыкой и ездят в Итальянский театр только ради певцов или, если угодно, ради того, чтобы сравнивать мастерство разных исполнителей. Театры держатся другим: самими женщинами, которые до и после спектакля являют собой зрелище, достойное внимания. Только тщеславие заставляет отдать целых сорок франков за три часа сомнительного удовольствия в душном помещении, не говоря уже о риске простудиться по выходе на улицу. Но показать себя, покрасоваться на глазах у пяти сотен мужчин!.. Вот превкусная сласть, как сказал бы Рабле.

Однако чтобы самолюбие могло собрать этот драгоценный урожай, нужно, чтобы на женщину обратили внимание. А между тем если жена сидит рядом с мужем, на нее никто не смотрит. Каролина с горечью обнаруживает, что весь зал не сводит глаз с женщин, которые являются в театр без мужа, с женщин эксцентрических. Как бы она ни старалась, во что бы ни наряжалась, какие бы позы ни принимала, награда оказывается слишком мала сравнительно с усталостью, затратами и скукой, и вскоре Каролина охладевает к театру, как прежде охладела к ресторанам: от вкусных блюд Каролина толстела, от театра она желтеет.

В этом случае Адольф (или всякий другой человек на месте Адольфа) уподобляется тому лангедокскому крестьянину, который страшно мучился от болозени (или просто-напросто мозоли – но на крестьянском наречии название звучит куда более выразительно). Этот крестьянин засовывал ногу как можно глубже между самыми острыми камнями и говорил своей болозени: «Чертова болячка! ты ко мне привязалась, так вот же тебе в ответ!»

«Право, – говорит Адольф, совершенно сбитый с толку, в тот день, когда жена без всякой причины отвергает его предложения, – хотел бы я знать, чем вам угодить?..»

Каролина с высоты своего величия бросает взгляд на мужа и, выдержав паузу, достойную актрисы, изрекает: