Седовласый господин говорит: «Очень лестно для вас, сударыня!»

Это замечание, пожалуй слегка фривольное, кладет конец ее похвальбе.

Описанная мелкая неприятность, повторившись два-три раза, научает вас охранять свое одиночество в семье, не говорить лишнего, доверять только самому себе; вам все чаще начинает казаться, что преимущества супружеской жизни не стоят ее неудобств.

Придирки

Вы перешли от легкомысленного аллегро холостяка к степенному анданте отца семейства.

Еще недавно прелестный английский жеребец бил землю копытом и приплясывал в лакированных оглоблях тильбюри, легкого, словно ваше сердце, и покорял свой блестящий круп совокупному воздействию удил и вожжей, которыми вы владеете – Елисейские Поля тому свидетели!^[559] – с безмерным изяществом и элегантностью, – а теперь вместо него вы правите добрым, неторопливым нормандским битюгом.

Вы преисполнились отеческого терпения и не имеете недостатка в случаях это доказать. Посему лицо ваше дышит серьезностью.

Рядом с вами восседает слуга, который, как и экипаж, имеет двойное назначение.

Экипаж этот четырехколесный, на английских рессорах, с низкой осадкой, точно у руанского корабля; он оснащен застекленными окнами и множеством удобных приспособлений. В хорошую погоду он служит открытой коляской, в плохую – закрытой каретой. На вид он очень легкий, но если в нем едут шесть человек, это сильно утомляет вашего единственного коня.

В глубине восседают два цветущих создания: ваша жена, недавно распустившийся бутон, и ее матушка, пышная штокроза. Эти два цветочка женского пола щебечут и болтают о вас, но шум колес и обязанности кучера вкупе с вашей отеческой предусмотрительностью не позволяют вам вслушиваться в их речи.

На переднем сиденье хорошенькая опрятненькая нянька держит на коленях маленькую девочку; рядом с ней красуется мальчуган в красной плоеной рубашке; он то высовывается из экипажа, то пытается встать ногами на сиденье и тысячу раз навлекает на себя замечания, которые, впрочем, нимало не принимает всерьез: «Адольф, веди себя прилично!» или «Больше я вас, сударь, на прогулку не возьму!» – словом, все то, что всегда говорят все мамаши.

Мамаша этого беспокойного мальчишки в глубине душе крайне раздражена его поведением; она уже двадцать раз хотела на него прикрикнуть, но двадцать раз успокаивалась, бросив взгляд на спящую девочку.

«Я мать», – говорит она себе.

И придерживает юного Адольфа за руку.

Вы осуществили свой грандиозный замысел – вывезли свое семейство на прогулку. Утром вы выехали из дома на глазах у соседей, завидующих вашему богатству, которое позволяет вам отправиться за город и возвратиться оттуда в собственном экипаже. И вот ваш несчастный нормандский битюг через весь Париж плетется в Венсен, из Венсена тащится в Сен-Мор, из Сен-Мора в Шарантон^[560], из Шарантона к некоему острову, который пленил вашу жену и тещу больше, чем все прочие окрестные пейзажи.

Тут ваших родственниц осеняет новая идея: «Поедем в Мезон!»

И вы направляетесь в Мезон близ Альфора. Возвращаетесь вы по левому берегу Сены, поднимая облако черной пыли, не менее густое, чем то, в каком укрывались олимпийские боги. Конь из последних сил влечет ваше семейство; увы, когда вы видите его впавшие бока и торчащие ребра, его шкуру, которая уже несколько раз покрывалась потом и высыхала, его сбитую, спутанную, пыльную гриву, вам не до гордости. Конь напоминает ощетинившегося ежа, вы опасаетесь, как бы он вовсе не выбился из сил, и огреваете его кнутом с некоей меланхолией, которую он понимает и мотает головой, точно кляча, запряженная в «кукушку» и грустящая о своей незавидной участи^[561].

Вы дорожите этим конем, он хорошей породы, вы отдали за него тысячу двести франков. А поскольку вы имеете честь быть отцом семейства, вы не меньше дорожите и этой суммой. Вы предвидите устрашающие последствия для вашего бюджета в том случае, если вам придется дать Коко роздых.

Вам придется два дня подряд ездить по делам в наемном кабриолете.

Жена ваша будет дуться оттого, что не может выехать, и выедет – в наемной карете.

Конь потребует экстраординарных расходов, которые вы обнаружите в счете, предъявленном вашим единственным конюхом – конюхом каких мало, вследствие чего вы присматриваете за ним так же зорко, как за всеми вещами, каких у вас мало.

Все эти мысли вы вкладываете в то движение, которым мягко оглаживаете по бокам коня, месящего черную пыль на дороге перед Стекольным заводом.

В этот момент Адольф, не знающий, чем заняться в этом сундуке на колесах, начинает ерзать и хныкать в своем углу, и бабушка тотчас с тревогой спрашивает у него:

– Что с тобой?

– Я хочу есть, – отвечает ребенок.

– Он хочет есть, – сообщает мать дочери.

– А как он может не хотеть есть? Сейчас уже полшестого, а мы даже до заставы не доехали, хотя ездим с двух часов!

– Твой муж мог бы угостить нас обедом за городом.

– Он скорее заставит своего коня проделать лишних два лье, только бы привезти нас обедать домой.

– И кухарка бы отдохнула. А впрочем, Адольф прав. Дома обедать выгоднее, – отвечает ваша теща.

– Адольф! – восклицает ваша жена, вдохновленная словом «выгоднее». – Мы плетемся так медленно, что меня вот-вот укачает, и вдобавок кругом эта черная пыль. Куда ты нас привез? О чем ты думаешь? Ты хочешь погубить мою шляпу и платье?

– А ты предпочитаешь погубить коня? – спрашиваете вы, убежденный, что возразить на это нечего.

– При чем тут твой конь? У тебя сын умирает с голоду; у него уже семь часов маковой росинки во рту не было. Погоняй же своего коня! Право, можно подумать, что твоя кляча тебе дороже сына!

Вы не осмеливаетесь хлестнуть коня кнутом: а вдруг у него еще осталось довольно сил, чтобы понести?

– Право, Адольф нарочно делает все мне назло, теперь мы тащимся еще медленнее, – говорит молодая женщина матери. – Не торопись, друг мой, не спеши. Только не говори потом, когда мне придется покупать новую шляпку, что я сорю деньгами.

Вы отвечаете на это словами, которые заглушает стук колес.

– А все твои возражения не имеют никакого смысла! – кричит Каролина.

Вы, продолжая свой монолог, все время вертите головой и то оборачиваетесь назад, к экипажу, то снова глядите вперед, чтобы уберечься от беды.

– Давай-давай, опрокинь нас, это прекрасный способ от нас избавиться. Стыдись, Адольф, твой сын умирает от голода, посмотри, какой он бледный!..

Тут на помощь вам приходит теща:

– Напрасно ты так, Каролина, он делает, что может…

Для вас нет ничего хуже, чем заступничество тещи. Она лицемерка, она спит и видит, как бы поссорить вас со своей дочерью; исподволь и с бесконечными предосторожностями она подливает масла в огонь.

Когда вы добираетесь до заставы, ваша жена замолкает, она больше не произносит ни слова, сидит, скрестив руки на груди, и на вас даже не смотрит.

Вы человек бездушный, бессердечный, бесчувственный. Только вы способны устроить такую увеселительную прогулку. Если вы осмелитесь, себе на горе, напомнить Каролине, что она сама утром потребовала этой прогулки ради детей и молока (она кормит грудью), на вас обрушится поток холодных колкостей.

Поэтому вы соглашаетесь на все, лишь бы не огорчать кормящую мать, ведь у нее может пропасть молоко, так что надо обходиться с ней помягче – так шепчет вам на ухо безжалостная теща.

Вы чувствуете себя Орестом, на которого набросились все фурии разом.

Когда вы наконец добираетесь до заставы, на сакраментальный вопрос чиновника: «Что везете?» – жена ваша отвечает:

– Много пыли и дурного настроения^[562].

Она смеется, чиновник смеется, а вас охватывает острое желание опрокинуть свое семейство в Сену.

Себе на горе вы вспоминаете веселую и распутную девицу, с которой шесть лет назад проезжали в вашем тильбюри как раз через эту заставу; вы ехали отведать матросской ухи; девица была в прелестной розовой шляпке. Какое может быть сравнение! Госпожа Шонтц^[563] совершенно не тревожилась ни о детях, ни о своей шляпке, которая совсем истрепалась в лесной чаще! Она вообще ни о чем не тревожилась, включая собственную репутацию, и неприятно поразила сельского сторожа чересчур откровенным танцем.