– Что ты имела в виду, милая? – осведомляетесь вы у Каролины.

– Как что? рот!

Госпожа Дешар поджимает губы и выказывает величайшее недовольство; молодые женщины краснеют и смотрят в пол; маленькие девочки округляют глаза, толкают друг друга в бок и навостряют уши.

Вы стоите как громом пораженный; с вами, кажется, происходит то же, что произошло с женой Лота, когда Господь решил избавить праведника от ее общества.

Перед вами открываются адские перспективы: свет для вас закрыт. Но и оставаться дома в обстановке этой торжествующей глупости невозможно; это сущая каторга.

Аксиома

Моральные терзания настолько же мучительнее физических, насколько душа стоит выше тела.

Вы отказываетесь от надежды просветить вашу жену.

Каролина – другой Навуходоносор; тот превратился из твари с львиной гривой в грозного царя в пурпурных одеждах^[557]; подобная участь ожидает и Каролину: куколка сделается бабочкой.

Заботливость молодой жены

В число пленительных услад, какие дарит холостяцкая жизнь, всякий мужчина включает право просыпаться, когда захочет. Грезы, сопровождающие пробуждение, вознаграждают за печали, сопутствующие отходу ко сну. Холостяк ворочается в постели; он может зевать так, как будто здесь кого-то убивают, может кричать так, как будто здесь кого-то ублажают.

Он может нарушить вчерашние клятвы, может забыть огонь в камине и свечу в подсвечнике, может заснуть, презрев неотложные труды;

может осыпать проклятиями начищенные сапоги, которые тянут к нему черные уста и топорщат ушки;

может не видеть, как блестят в лучах солнца, пробивающихся сквозь занавески, стальные сапожные крючки;

может пренебрегать звучными требованиями упрямых каминных часов;

может забиваться поглубже под одеяло, говоря себе: «Вчера – да, вчера я был уверен, что должен встать пораньше, но сегодня я больше так не думаю. Вчера глупец, а сегодня мудрец, вчера был вечер, а сегодня – утро; недаром ведь говорят, что утро вечера мудренее… Конечно, я должен был пойти, должен был сделать, я обещал… Я подлец… но разве можно покинуть такую мягкую постель? У меня ступни взмокли, я, должно быть, заболел, мне повезло… Я хочу вновь увидеть свои несбыточные сновидения: босоногих женщин, крылатых ангелов, снисходительных красавиц. Я понял наконец, какой соли насыпать на хвост этой птице, которая всегда норовила улететь. Эта кокетка попалась в сети, я ее поймал…»

Слуга читает ваши газеты, распечатывает ваши письма и вас не беспокоит. А вы снова засыпаете, убаюкиваемый глухим шумом первых экипажей. Эти чудовищные, громыхающие, тяжелые повозки, груженные мясом, эти телеги с жестяным выменем, полным молока, производят адский шум и разбивают мостовую, но для вас их колеса обиты войлоком, вам они смутно напоминают оркестр Наполеона Мюзара^[558]. Дом ваш дрожит и гнется, а вы почиваете, точно моряк под дуновением зефира.

И всем этим радостям вы кладете конец сами, когда сбрасываете с головы фуляр, скомкав его, точно салфетку после завтрака, но все еще не решаетесь оторвать от постели свое… скажем так: седалище. И сами укоряете себя, говоря что-нибудь суровое, вроде: «Черт подери! пора вставать. Кто рано встает, тому бог подает. Ты негодник, ты лентяй!»

Вы не торопитесь. Вы оглядываете свою спальню, собираетесь с мыслями. Наконец, вы вскакиваете с кровати

Решительно!

Отважно!

По своей собственной воле!

Вы идете к камину, смотрите на самые снисходительные из ваших часов и делитесь сами с собой следующими надеждами:

– Такой-то ленив, я его еще застану!

– Побегу быстро-быстро.

– Если он уже ушел, я его догоню.

– Он, верно, меня дождется.

– Всякий кредитор позволяет должнику опоздать на пятнадцать минут.

Вы яростно натягиваете сапоги, одеваетесь так стремительно, как будто боитесь, что вас застанут в неглиже, вы вкушаете все прелести спешки и осыпаете проклятиями собственные пуговицы; наконец вы выходите из дома с видом победителя, насвистывая и размахивая тростью, вы прядаете ушами и несетесь вскачь.

«В конце концов, – думаете вы, – я сам себе хозяин и не обязан никому давать отчета!»

А ты, несчастный муж, ты имел глупость сказать жене: «Милая, завтра (а бывает и так, что она узнает об этом не накануне, а за два дня) я должен встать пораньше».

Несчастный Адольф, мало того, что вы это сказали, вы еще объяснили, как важно это свидание: «Речь идет о… и о… и еще о… и наконец о…».

За два часа до рассвета Каролина очень нежно будит вас и очень нежно говорит:

– Друг мой, друг мой!

– Что случилось? Пожар?..

– Нет-нет, спи, я ошиблась, перепутала стрелки! Сейчас только четыре часа, ты можешь еще два часа поспать.

Сказать человеку: «Ты можешь поспать еще два часа» – ведь это почти то же самое, что сказать приговоренному к казни: «Сейчас пять часов утра, у вас еще есть время до половины восьмого!» Сон ваш нарушен мрачной мыслью, которая, подобно летучей мыши, бьется в окна вашего мозга.

Женщина в таких случаях точна, как дьявол, приходящий за проданной ему душой. В шесть утра голос вашей жены, который, к несчастью, знаком вам слишком хорошо, доносится до ваших ушей одновременно с боем часов и говорит вам с безжалостной нежностью:

– Адольф, уже шесть часов, вставай, друг мой.

– Не-е-ет… не-е-ет…

– Адольф, ты опоздаешь, у тебя важное дело, ты сам сказал.

– Не-е-ет… не-е-ет…

Вы в отчаянии отворачиваетесь.

– Пожалуйста, милый друг, я все приготовила с вечера… Котик мой, надо вставать; ты опоздаешь на свидание. Адольф, да проснись наконец! Пора вставать! Уже рассветает.

Каролина сбрасывает одеяло и встает с постели: она хочет показать вам, что для нее подняться не составляет ровно никакого труда. Она открывает ставни, впускает в спальню солнечный свет, утренний ветерок, уличный шум. И возвращается.

– Друг мой, да встанешь ты когда-нибудь? Кто бы мог подумать, что ты такой безвольный? А еще мужчина!.. Вот я всего лишь женщина, а у меня сказано – сделано.

Вы встаете, ворча и проклиная таинство брака. Ваш подвиг ровно ничего не стоит, ведь первым встали не вы, а ваша жена. Каролина приносит вам все вещи с отвратительной расторопностью; она все предусмотрела, зимой она подсовывает вам кашне, летом – батистовую рубашку в голубую полоску, она обходится с вами как с ребенком; вы еще не проснулись, и она одевает вас не покладая рук; она просто выгоняет вас из дома. Без нее вы бы пропали! Она окликает вас, чтобы вы вернулись за нужной бумагой, за забытой папкой. Вы ни о чем не думаете, она думает обо всем!

Вы возвращаетесь пять часов спустя, ближе к полудню, надеясь позавтракать. Горничную жены вы застаете на лестничной площадке, она болтает с чьим-то камердинером и убегает, завидев вас или услышав ваши шаги. Ваш слуга накрывает на стол не торопясь, он поглядывает в окно, фланирует по дому, ведет себя как человек, у которого много свободного времени. Вы спрашиваете, где ваша жена; вы уверены, что она давно на ногах.

«Госпожа еще почивает», – говорит горничная.

Вы входите к жене: она томна, ленива, имеет вид усталый и сонный.

Она всю ночь не спала, чтобы вас разбудить, а потом прилегла, а теперь проголодалась.

И причина всех этих неприятностей – вы.

Если завтрак не готов, то виной тому ваш ранний уход. Если она не одета и в доме все вверх дном, это из-за вас.

На все замечания она отвечает: «Но я ведь должна была тебя разбудить рано утром!»

«Муж встал так рано!» – вот причина всему.

Жена заставляет вас лечь спать засветло: ведь вы встали так рано.

Она целый день ничего не делает: ведь вы встали так рано.

Пройдет полтора года, а она все еще будет напоминать вам: «Без меня ты бы никогда не поднялся утром».

Своих приятельниц она уверяет: «Чтобы он встал спозаранку? Да что вы! Если бы не я, он бы так и валялся в постели».