Треск платья, и моя спина оголяется, пока к груди я прижимаю руки, в которых зажаты книги. Столько ненависти, как к Кардиусу Эйтлеру, я не испытывала ни к кому в своей жизни. В обеих жизнях.

- Ты ничего более, чем моя собственность, - усмехается он, окидывая взглядом тех, кто не побоялся примкнуть ко мне.

- Афа, уведи детей, - говорю спокойно, чувствуя, как летний ветер гуляет по моей спине, и она бросает полный сомнения взгляд в мою сторону. – Я справлюсь, - обещаю ей, а дракон принимается смеяться.

- С чем ты справишься, Маорика? – он вальяжной походкой направляется ко мне, пока не оказывается настолько близко, что я чувствую его дыхание. - Я – не кучка твоих сопливых беспризорных детей. Я – твой муж! И приказываю тебе сейчас же сесть в экипаж и следовать за мной.

Повисает тишина, а между нами накаляется воздух. В безоблачном синем небе, которое говорит о свободе, летают птицы. Они никому не подвластны, они вольны делать то, что вздумается. Они. А как же я?

Рука Эйтлера обхватывает мою талию, и ощущаю, как пуговица на рукаве его сюртука царапает кожу, он притягивает мою голову второй рукой, и я готова была ко всему, только не к тому, что этот мерзавец впивается в мои губы своими, будто намерен иссушить меня до последней капли.

Поцелуй длится считанные мгновения, и я отталкиваю его, выражая своё несогласие. Мало того, что произошло против воли, так ешё и непедагогично, потому что вокруг мои подопечные.

- Если бы ты не была такой строптивой, я давно бы заскучал, - оскаливает зубы в улыбке. – А теперь отправляйся за мной, Мики.

Поворачивается, намереваясь уйти, потому что думает, что разговор окончен.

- Нет, - звучит мой отказ ему в спину, и он замирает.

- Кажется, мне что-то послышалось? – медленно поворачивается в мою сторону снова, давая возможность передумать.

Мой подбородок гордо поднят вверх, я не боюсь его. Слишком долго боялась раньше, с другим мужем. А теперь, будто крылья за спиной, потому что я проживаю ужасы своей прошлой жизни.

Я должна сказать своему страху нет, и делаю это здесь и сейчас, больше нельзя прятаться!

- Нет, Кардиус, - качаю головой. – Теперь у тебя есть вторая жена, так что будьте счастливы.

- Но мне нужна ты, - заигрывает он, только это не просьба, не мольба. Это игра с жертвой, которая обычно заканчивается победой. – Ты, Маорика, - голос обволакивает, и его рука скользит в карман, прибегая к очередному артефакту, способному подчинить многих.

- Не справляешься собственными силами? – усмешка скользит по моим губам, а его обнажают зубы. И рука выбирается на свет пустой.

- Отчего же, - рычит он, и маршем вбивает каждый шаг в землю, чтобы вновь вырасти передо мной. – Я накажу тебя, Мики, и наказание последует прямо сейчас.

Двумя месяцами ранее

- Кажется, ты её убил, - шипит женский голос. – Следует спрятать тело, пока не хватились. Скажем, что сбежала с Карфом. Слуги подтвердят, они видели, как Маорика вчера говорила с ним.

- Очнись же, - шлепок по лицу, и я открываю глаза, смотря испуганно на человека передо мной. Мужчина с бакенбардами и жёстким взглядом, вижу впервые. – Принеси воды, - командует кому-то, и женская фигура в вычурном платье исчезает из поля зрения. – Не смей это делать здесь, поняла? – мои плечи больно стискивают чужие пальцы, только я ничего не поняла. Перед глазами чёрные мухи, так бывает, особенно в последнее время. Даже лекарства от невролога не спасают. И вновь закрываю глаза.

- Да расступитесь же, - крик над самым ухом. – Старушке плохо. - Голосит какая-то женщина так, что хочется попросить её быть тише. Нашла старуху в 68 лет. Но то, что я потеряла сознание – плохо. – Скорая уже едет, слышите? – и сквозь приоткрытые веки различаю несколько зевак, что столпились надо мной, и кажется, сердце отмеряет последние удары. Не так я представляла себе свой уход. – Бабушка, - лёгкие прикосновения к щекам, - бабушка, - последнее что слышу, и с жадностью втягиваю воздух, резко садясь на софе.

- Подействовало, - выдыхает кто-то слова, а мою голову стискивает тяжёлый жестяной обруч, только так просто его не снять. Несколько шипов удерживают его, вонзившись в кожу, и я чувствую боль от своих действий. – Убери руки, Мика, - командует девушка, и её, искажённое злобой лицо, появляется перед глазами. – Снова всё испортишь!

Она касается руками обруча, а я кошусь на неё, чувствуя исходящий от её рук аромат каких-то полевых трав: горький, будто полынь. Боковое зрение улавливает движение, и снова вижу мужчину с бакенбардами, который ухватился за подбородок рукой, широко расставив ноги, будто солдат, и внимательно изучает меня.

Одежда ему идёт, подчёркивая статную выправку и высокий рост, облегая там, где следует, только обычно такую используют в театрах и на представлениях.

Шиплю от боли, когда достают окрашенные кровью иглы, которые только что были во мне. Что это за приспособление? Эхоэнцефалограф? И как-то не похожи на медиков черноволосая девчонка в затянутом корсете и пышной юбке и тот красавчик с бакенбардами. Который, кажется, ударил меня по лицу.

- Если ты кому-то хоть слово скажешь, - выставляет в мою сторону палец мужчина, - я убью тебя второй раз, поняла?

Что значит второй? Был ещё первый? И где бакалея, в которой я выбирала состав на печенье, когда мне стало плохо.

- Мики, - встряхивает меня незнакомка, которая мне в дочки годится, а потом суёт под нос какую-то бумагу. – Подпиши, так будет проще всем.

Что это? Бумаги на госпитализацию?

- Не испытывай моё терпение, Миорика, - окатывает льдом голос мужчины. – У тебя нет выбора!

Девчонка вставляет в мою руку перо, и сама выводит закорюку, тут же убирая исписанную бумагу, которую я даже не успела прочесть. А мужчина замечает.

- Приведи её в порядок, через несколько часов соберутся гости, и они должны видеть жену рядом со мной. Не хватало ещё, чтобы Громтер совал свой нос куда не следует.

Он шумно покидает комнату, а я не тороплюсь с выводами, потому что привыкла сперва думать, а потом говорить. Но, кажется, я только что подписала себе приговор.

Кажется, нейроны в моей голове замкнуло окончательно, если слуховые, зрительные и тактильные галлюцинации настолько явственны. Вполне возможно, что небольшая софа подо мной – кафельный пол магазина, массивные книжные шкафы по правую руку – полки с хлебом и сушками, а черноволосая девушка, которая промокает белоснежным платком мои раны, - фельдшер скорой помощи. А военный – проходящий мимо зевака, которому следовало идти. Только почему он назвал меня женой?

Колокольчик звенит над моим ухом, потряхиваемый чужой рукой, и в комнату тут же вбегает девушка небольшого роста в чёрном платье и светлом переднике. А обычно после звонка заходят мои ученики.

- Позови кого покрепче, чтобы проводил леди Эйтлер в её комнату. И приведите её в порядок, выглядит, как белая сонь поутру.

Служанка тут же сбегает, а я продолжаю молчать, моргая глазами, и только теперь замечаю руки. Делаю волну пальцами. Они повинуются мне, значит, мои. Только зрительные галлюцинации сохраняются, потому что руки явно не женщины пенсионного возраста.

Девушка шуршит платьем канареечного цвета в сторону, открывая мне обзор к зеркалу, из которого на меня смотрит незнакомка. Я моргаю – она в ответ. Поворачиваюсь – делает то же самое. Это я. Сомнений быть не может. Только куда моложе нынешнего возраста, да и в молодости я выглядела иначе.

Рядом со мной оказываются два мальчишки, одетые одинаково, и, подхватывая меня, ставят на ноги, утаскивая за собой. Санитары? Я в психиатрической клинике?

- Да стойте же, - звучит не мой голос из моего рта, только у них другой приказ. Канарейка изучает бумагу, и по её лицу видно, что довольна содержанием. Санитары волокут меня по коридору, обитому деревом, и затем наверх по ступеням с вычурными набалдашниками, пока мы не оказываемся в просторной спальне, и я удивлённо осматриваю явно не государственную палату с белыми потрескавшимися стенами и десятью панцирными койками. Это психушка в старинном особняке?