— Да-а. Но, сначала, может морса или чая?

— Не надо, — скупо улыбнулись мне. — Так вот, четыре года назад, на пике зимы Юргис с Настей и Ганной возвращались из гостей. И, решив сократить свой путь, провалились на санях под лед. Там речка в пригороде Лиды есть… смешная. Узкая совсем. И название у нее смешное. «Лидейка»… Настя в последний момент успела выкинуть Ганну подальше из саней. И ребенок, видимо на этом основании забыл… А, впрочем, я не знаю. Главное, что теперь уж вспомнила она. И первое, что вспомнила, меня.

— Со шпорами, — кивнув с улыбкой, выдохнула я.

Мужчина вскинул хмурый взгляд от сцепленных перед собой ладоней:

— Ну это да. Я заезжал к ним в гости. Правда, только раз, когда наш полк сопровождал через… Да это уж неважно… После гибели родителей вдовствующая бабка сдала Ганну подальше в Витебский воспитательный дом для горожан. Я был там два месяца назад, когда из переписки своей покойной матушки узнал, что Ганны в родовых стенах уж нет… Я виноват. На службе горевал лишь о сестре и друге. На похороны не попал. А про племянников… Наверстывал сейчас. Но, то, что Ганночка пережила… Спасибо вам.

— За что?

Мужчина снова улыбнулся, только менее горько:

— За то, что вытащили ее из ада. За вашу опеку, заботу и…

— Да что уж там, любовь.

— Любовь, — со вздохом повторил Его сиятельство. — А мне, судя по всему, лишь предстоит подобному учиться… Так что мы будем делать?

— А-а…

— А я проснулась.

Мы с мужчиной обернулись. Ребенок, сонный и румяный, стоя рядом, усердно тёр свои, еще осоловелые глаза…

— Глаза.

— Что? — переспросил, растерянно склонившись граф.

— Глаза у Ганночки ваши, фамильные. Стальные… А что мы будем делать?

И мне ответили неожиданно слаженным дуэтом:

— Что?

— Так время ужина. Ганна, а ты ведь пропустила и обед. Беги на кухню, поторапливай там Параскеву. И дядю к нам на ужин пригласи.

— Конечно! Дядя Клим?

— Что, Ганночка?

— Ты с нами? И-и, извини меня, я убежала, потому что мне здесь хорошо. Но, ты не думай — ты хороший…

Душевный утренний отчет…

— Напомните, Степан Борисович, а вы когда уезжаете?

Мой управляющий из своего полукресла с другой стороны кабинетного стола, еще недавно напрочь заваленного бумагами и папками, но только расчищенного, душевно вздохнул:

— Сегодня в полдень от нашей пристани, Варвара Трифоновна. Отсюда и до самой Москвы.

— А-а…

— Не переживайте.

Да какое там? Прогуляться на комфортабельном теплоходе по Исконе, впадавшей у окраин Алехновска в Москву-реку. И по палубе, чтоб ветер в растрепавшийся локон. И зонт еще! Обязательно, чтоб кружевной с узорными тенями на лице от него… Ух-х. Мечта. Но, прием у Лисавиных второго, через день. Да и… черт возьми, нечаянно столкнуться в столице с собственным мужем. Вполне возможно! Аркадий Платонович Батурин — коллежский советник Главного управления гражданских путей сообщения. А нам нужно в их Губернский департамент, в подразделение водных путей. Ну и там напомнить о себе, сообщить о восстановлении пристани (и обязательно кассы!), предложить дополнительные возможности, в кои входит трактир с номерами, торговые лавки и ярмарка местных мастеров с товарами, что более не найти. А это значит рассмотрение значительного временно́го увеличения стоянок… У-ух. Степан Борисович утверждает, что…

— Не переживайте, не в первый же раз. И мы знаем пути. И мзду своему чиновнику оттуда я уже взял.

А хватит ли трехсот лишь рублей?.. Черт. До сей поры забываю, что сейчас не тот мир и в ходу совершенно иные «тарифные таксы». И всего на триста рублей возможно построить целый каменный дом!.. Черт… А не много ли ему, мздоимцу-лиходею, сатрапу?

— Варвара Трифоновна, нет, не много.

И я снова высказалась вслух.

— Ну-у, хорошо… А что у нас с…

— Антоном?

Мой управляющий — интеллигентнейший человек и воспитанный господин. Но, рассказывая об Антоне, сыне Филиппа, бывшего нашего старосты, будто в него вселяется дух. Такой, с ехидцей и весомой долей довольства. Ну-у… а кто я, чтоб его вразумлять? Я лишь слушаю:

— Антоном, — и киваю, киваю.

— Соседи через огород говорят, что видали его сегодня по утру. Будто несся он в одних подштанниках, племенным скакуном перемахнул через высокий плетень. А за ним его верный прихвостень, Фрол. Но, не поспел. Антон через плетень да прямиком в ближний лес. И девки, сестры Полукеевы, собиравшие там за оврагом грибы, говорят…

— И что именно?

Ух, страшно представить. Мой управляющий надёжно страхов не обманул:

— Блажил будто, что призрак за ним летит. И что он не причем, а всё его батя.

— Сдается мне, Степан Борисович, Антоша скоро батю своего закопает по маковку в аккурат.

— Поменяет ему уральские каменоломни по приговору на верную виселицу. Тоже так думаю. Еще день или два.

— Не более, — сказала, повысив голос, чтобы расслышал и кое-кто. А то увлечется в скачках котовья азартная морда, и кто потом ярко свихнувшемуся поверит?

Собеседник мой согласно откинулся поджарой спиной в мягкость сиденья:

— К моему возвращению. Я на обратном пути в Карачарове с «Ласточки» сойду. Загляну в отделение волостной жандармерии. Давно их начальник, Борис Палыч, у нас не бывал. Не зачитывал публично с выражением, как он любит, изменения в статьях имперских законов.

И глаз так горит, так горит, что сам бы сейчас через плетень и туда — за Борисом Палычем Ужовым в Карачаров. Кстати, надо б завести с ним знакомство и мне.

— Хорошо.

— А еще Поликарп и Осип получили первый заказ. Усадебную столярку они в порядок уже привели. Недостающие инструменты, что заказывали, я им купил. Доски и рейки заготовлены давно. Стекло завтра в обед привезут. Там все оплачено, Мирон проконтролирует. И, как вы говорили, начнем с нашей оранжереи. Печь я там проверил — исправна. Шланг у водяного насоса сменил. И вы по-прежнему её намерены…

— Да. Для травы «Лунный свет». Для нее и ящики на моем эскизе у мастеров в два этажа.

— Я понял, — кивнул мужчина. — Невысокая травка.

— Если верить записям Марии Дитриховны, она максимум всего фута два, — по-старому моему, сантиметров шестьдесят. И, кстати! — И, кстати, Степан Борисович, как вернетесь, подберите мне из села на несколько дней женщин пять — за Иван-чаем в луга пойдем.

— Я помню, Варвара Трифоновна, — улыбнулся он мне. — Стол под навесом у малого амбара уже отчистили. И нам бы штат усадебный увеличить теперь.

— А то, — вмиг помрачнев, хмыкнула я. — Вот, возвратясь, и возьмитесь.

А то Мирон наш в роли лакея — натуральнейший дуболобный скоморох! Как он сегодня личного секретаря Его сиятельства торжественно объявил?.. «Колисрам»? И как этот рыжий стерпел? Хотя я б сама его минуты через три… Точнее, работодателя его. Это ж надо додуматься? Сено вместо мозгов.

— А мука то отборная, не с лупинской мельницы, это факт. Да и не только мука…

Мы с моим управляющим испытующе через стол уставились друг на друга:

— Я что, опять мысли свои вслух говорю? — уточнила у него, сузив глаза.

Степан Борисович скоро замотал головой:

— Нет же! Нет! Просто, как ее, ми-ми-ка, да, у вас, Варвара Трифоновна, уж больно сейчас выражающая.

Кроме трех мешков «отборной муки» Калистрат сегодня еще до завтрака на телеге привез к нашему парадному крыльцу примерно пуда два парной телятины, бережно укутанной в брезент, пять свежеощипанных курей, рис, гречку и пшено в мешочках, в глубокой корзине перцы, помидоры, баклажаны. А еще халву, орехи грецкие и мармелад… Мне сильно захотелось, обхватив колонну, плакать. Но, это всё еще не всё! Прошу прощения за каламбур!

— Варвара Трифоновна, благодетельница, примите и лично от меня дары! — воздев к крыльцу картинно руки, протрубил этот рыжий секретарь. И рывком откинул от еще одной большой корзины полог. — Форель!