Я опешил от его напора. И от простоватой наглости тоже.
– Сеня! – рявкнул Назаров, но как-то не очень зло. Больше для порядку. – Рот закрой. У тебя язык, что бабкино помело. Отрежу ведь когда-нибудь.
– Так я ж для поднятия боевого духа, товарищ майор! – ничуть не смутился водила, козырнув с какой-то лихой небрежностью. – Видите, лейтенант зеленый весь, краше в гроб кладут. Ему хорошее настроение нужно! Карета подана, прошу занимать места, согласно купленным билетам.
– Карета… – проворчал Назаров. – Заводи, балабол.
– Есть! – отрапортовал Сеня и подмигнул мне. – Залезайте, товарищ лейтенант. Сзади немного трясет. Так оно и к лучшему. Всю заразу выбьет. Считайте, что на каруселях скачете. Эти, которые с лошадками.
Я двинулся к автомобилю. Попутно изучал его внешний вид. Лобовое стекло – плоское, откидное, испещрённое мелкими трещинами-паутинками. На нём, прикреплённая изолентой, – пропускная карточка штаба фронта с грозными фиолетовыми печатями.
Салон – голый металл пола, два сиденья, обтянутых потрескавшейся кожей, из которой торчит конский волос. И никаких приборов, кроме самых необходимых.
Абсолютный аскетизм. Эта тачка предназначена не для комфорта, а для войны.
Майор уселся впереди, по-хозяйски. Сеня одним движением завел машину.
Мотор издал яростный рев, чихнул и заработал ровно, мощно.
– Садись, – Назаров указал на заднюю часть, где вместо сидений была просто металлическая лавка с парой ящиков.
Я втиснулся на указанное место. Теперь под задницей вибрировала холодная сталь.
– Держите зубы, товарищ лейтенант! – Хохотнул Сеня, перекрикивая рев мотора.
Он врубил первую передачу с хрустом, который заставил бы современного механика плакать кровавыми слезами. Сцепление бросил резко. «Виллис» рванул с места, как взбесившийся пес, которого спустили с цепи.
Меня откинуло назад, прямо спиной о борт. Ветер мгновенно ударил в лицо, загудел в ушах.
– Слушай вводную, Соколов! – голос Назарова перекрывал рев мотора и свист ветра. – Мы едем в расположение 2-й танковой армии. Поселок Свобода. Штаб контрразведки СМЕРШ. Работы по горло. В районе действуют диверсионные группы абвера. Плюс дезертиры, паникеры и прочая сволочь. Твоя задача на первое время – смотреть, слушать и делать то, что скажу. Инициативу не проявлять. Ты пока «зеленый». Понял?
– Так точно, – ответил я, стараясь изобразить лицо попроще.
Врал, конечно.
Буду смотреть, буду слушать. Ясен хрен. Но вот насчёт «зеленого»… Перестал быть таким лет двадцать назад. Другой вопрос – пока лучше не выделяться. Нужно осмотреться, понять что к чему.
Сеня лихо объехал яму посреди дороги. Похоже на воронку. Меня подбросило вверх. Доктор был прав. Хоть бы доехать до места, не растеряв последние мозги по дороге.
– Эх, жди меня и я вернусь. Только очень жди… – пропел Семен. – Товарищ майор, может, срежем через балку? Там дорога ровнее!
– Через балку, Сеня, только на тот свет срезать, – осадил его Назаров. – Там саперы еще не закончили. Езжай, как положено.
– Понял, не дурак! – отозвался водила.
Я прикрыл глаза. Старался абстрагироваться от происходящего. И подумать. Прикинуть дальнейшую стратегию.
Джип снова подпрыгнул на ухабе, меня больно приложило плечом о железную стойку.
Добро пожаловать в сорок третий, товарищ майор. Ах ты, черт. Товарищ лейтенант. Теперь так.
Глава 3
«Виллис» не ехал в общепринятом понимании этого слова. Он скакал по ухабам как взбесившийся бык на родео.
Американская рессорная подвеска может и считается вершиной инженерной мысли где-нибудь в Детройте, но перед курским чернозёмом, развороченным танковыми траками, она спасовала.
Я чувствовал себя мешком с битой в хлам посудой, который швыряло из угла в угол. Каждые пять минут меня подкидывало и било плечом о стойку. Контузия отзывалась в затылке глухим, ватным гулом. Словно кто-то методично долбил в набат, обернутый мокрой подушкой. Во рту стоял привкус металла и пыли. Прикусил язык.
– Сержант, ты дрова везешь или людей? – не выдержал я после очередного прыжка на кочке, когда зубы клацнули так, что искры посыпались из глаз. – У меня сейчас позвоночник в штаны ссыплется!
– Виноват, товарищ лейтенант! – весело отозвался водитель, лихо выворачивая «баранку». При этом его лицо вообще не выглядело виноватым. Наоборот. Было каким-то подозрительно счастливым, – Это не я, это география такая! Но другой дорогой нельзя. Слышали, что товарищ майор сказал? Там мы уедем, знаете куда? – Семён оглянулся, подмигнул мне одним глазом, – На тот свет. Помчим на всей скорости. Так что лучше потерпеть здесь.
Назаров сидел молчал. Не обращал внимания на дорогу, на наши разговоры. Он сосредоточенно смотрел вперед. О чем-то размышлял. Лицо – каменная маска, меж бровей залегла глубокая, как шрам, складка. Его что-то сильно беспокоило.
Минут через двадцать мы въехали в зону оперативных тылов Центрального фронта.
Мимо, обдавая нас гарью, сизым дымом и пылью, ползли бесконечные колонны грузовиков. Не просто машины. Настоящие «ветераны».
Первыми шли ЗИСы. Угловатые, будто вырубленные из цельного куска железа и сосны. Кабины – тесные, плосколобые, с двумя прямоугольными стеклами-глазницами.
Краска, когда-то зеленая, сейчас была сложной палитрой войны – рыжие подтеки ржавчины, серая корка засохшей грязи, матовые пятна металла. На крыльях и дверцах мелом нарисованы номера и условные знаки – язык, понятный только своим.
Следом тянулись американские «Студебеккеры». Их кабины – обтекаемые, с округлыми крыльями, выглядели чудаковато на фоне угловатых «ЗИСов». Шесть массивных колес с мощным протектором вгрызались в землю. Уверенно катили длинный, как вагон, деревянный кузов.
Все машины были наглухо запечатанны брезентом, из-под которого доносился глухой, мощный стук. Везут что-то очень тяжелое.
Наравне с колонной автомобилей, по обочинам, шла пехота. Так близко, что я мог разглядеть лица солдат.
В горле отчего-то встал ком. В прошлой жизни видел их только в граните памятников, на пожелтевшей хронике да в фильмах о войне. А сейчас – вот они. Прямо тут. Живые. Настоящие. Из плоти, матерных словечек и какой-то удивительной, неистребимой силы.
Шли не парадным строем. Просто двигались вперед. Гимнастерки на спинах потемнели от пота. В некоторых местах выцвели до белизны. Пилотки сбиты на затылки или засунуты за пояс.
Винтовки Мосина, ППШ с круглыми дисками, тяжелые скатки шинелей, саперные лопатки, котелки – все это позвякивало, скрипело, жило своим ритмом. Сапоги, покрытые коркой грязи, месили землю с методичной, упорной злостью.
Лица… Не плакатные. Пыльные, решительные, усталые. Кто-то жевал травинку, глядя по сторонам. Кто-то переговаривался с товарищами. Кто-то просто молча топал вперёд.
Внезапно над монотонным гулом моторов и топотом тысяч подошв взлетел звонкий наигрыш гармони. И молодой, чуть хриплый голос. Он запел… частушки. Реально.
Это было неожиданно. Сам не знаю, почему. Мне казалось, пехота непременно должна строем выводить что-то героическое, а тут – просто веселые куплеты и смех.
– Эй, сержант! – крикнул высокий, жилистый боец. – Притормози, браток! Пыль глотать надоело! Имей совесть!
– Пыль, пехота, она полезная! – со смешком крикнул в ответ Сеня. Он не сбавлял хода, но старался держаться бровки. – Чтоб злее были! Чтоб фрицев били на раз!
В строю грохнул смех. Хриплый, мужской, грубый.
– Так может тогда до Берлина подбросишь? – С хохотом спросил другой солдат.
– До Берлина пешком надежнее! – усмехнулся Семен, – Техника, она сломаться может. А русский солдат – никогда!
По строю снова прокатился смех.
Я смотрел на них во все глаза. Странное это чувство. Отвечаю. Видеть тех, кто принес победу, вот так, прямо перед собой.
Они прекрасно знают, что там, за горизонтом, их ждут «Тигры» с лобовой броней в сто миллиметров, «Фердинанды», минные поля плотностью в две тысячи штук на километр и смерть, воющая пикирующими бомбардировщиками.
