Это был блеф. Чистый, наглый блеф, за который в данном времени и расстрелять могут. Абсолютно бессовестное вранье. Я не помню никакого налета. Нет такой информации в голове. Понятия не имею, как погибли все, кто был в машине. И тем более – Воронов.

Однако вся эта брехня имеет конкретную цель.

Мне нужно дать майору и капитану неизвестного, но очень опасного врага. Где-то здесь, совсем рядом. Лучше, если среди своих же. Так они сильнее землю рыть будут, в поисках предателя. И я вместе с ними.

Сейчас, в 1943 году, перед решающей битвой, версия предательства – самый оптимальный вариант. Не знаю Воронова. Может, он был прекрасным человеком и абсолютно честным коммунистом. Просто использую его гибель, как прикрытие. Как ширму, за которую можно спрятать Крестовского.

– Так я к чему… – смущенно почесал указательным пальцем бровь, – Портфель. Вы бы узнали, нашелся ли он. Там однозначно было что-то важное.

Котов и Назаров переглянулись. На лицах обоих не было ни единой эмоции. Хотя верить в предательство неизвестного мне Воронова, ни первый, ни второй, не хотели.

– Если парень ничего не перепутал… – пробасил капитан. – То Воронов знал о налёте. И портфель этот… Там могла быть важная информация. Паника во время налёта – отличное прикрытие. Но что-то не сложилось. Сам случайно погиб…Или не погиб. Ушел в лес.

– Да этих «может» – сколько угодно, – процедил Назаров. Затем обернулся к карте, внимательно на нее посмотрел, – Рядом с переправой – глухие леса, ты прав… Черт… И Воронова мертвым я не видел.

Майор вскочил так резко, что стул отлетел назад. Ударил кулаком по столу.

– Карасёв!

– Я! – старлей подобрался, исчезла вся его расслабленность.

– Бегом к Семену. Возьми из комендатских несколько человек. Двоих хватит. Потом шуруйте к переправе. Прочесать каждый куст в радиусе километра. Ищите любые следы. Все проверить. Землю носом рой, но найди подтверждение или опровержение! Хоть портфель. Хоть самого Воронова. По хрену мертвого или живого. Информацию о его гибели я получил в госпитале. Там тоже опроси подробно. Кто и что знает.

– Есть! – Карась схватил пилотку, вылетел из кабинета.

Назаров обошел стол, навис надо мной.

– Слушай, лейтенант. Внимательно слушай. Если ты сейчас наврал… С перепугу, от контузии или чтобы цену себе набить… Если Карась вернется и скажет, что Воронов действительно героически погиб… – он понизил голос, – Сам знаешь, что бывает за дезинформацию. Лично выведу во двор и шлепну. Понял?

– Понял, – я выдержал взгляд майора спокойно, – Ошибиться мог, конечно. Но, честно говоря, думаю – вряд ли. Слишком уж странным было поведение вашего капитана Воронова. А насчёт наврал…За свои слова отвечаю.

Моя физиономия была максимально честной, открытой. Хотя, на самом деле, мысленно повторял одну и ту же фразу из старого фильма: «Ой, что твою?! Что делаю?!».

С другой стороны, доказать мою ложь невозможно. После бомбёжки я один выжил. А так, глядишь, повезет. Где «мессеры» прошлись, вряд ли что-то целым осталось. Думаю, Карась Воронова если только по частям найдёт. И то не факт. Но главное – портфеля никакого нет. А мысль о важности этой несуществующей вещи – есть.

– Да уж… – Назаров отстранился, посмотрел на меня сверху вниз. Внимательно, изучающе, – Любопытно. Сам ты все время в штабе просидел. А хватка у тебя не штабная. Злая хватка. Детали замечаешь. Анализируешь.

– Так шифровальщик же, – возразил я, – В том работа и заключается. Детали замечать. Анализировать.

– Ну да… – многозначительно ответил майор. – Давай-ка я тебе, лейтенант, кое-что покажу. В свете твоего рассказа… думаю, это будет интересно.

Он подошел к сейфу в углу комнаты. Тяжелая дверца скрипнула. Достал потертую кобуру с ТТ и пухлую картонную папку.

Швырнул папку на стол передо мной. Рядом положил оружие.

– Держи. Пистолет тридцать третьего года, надежный. Котов оформит. А пока Карась рыщет, хочу, чтоб ты вот это изучил.

Назаров достал из папки лист, исписанный мелким машинописным текстом.

– Читай, лейтенант.

Я опустил взгляд.

«Спецсообщение. Срочно. Начальнику Управления СМЕРШ Центрального фронта. В квадрате станции Золотухино (оперативный тыл 2-й Танковой Армии) с 1 июня фиксируется работа мощной, неустановленной агентурной радиостанции. Условное наименование „Лесник“. Передачи ведутся нерегулярно, короткими сеансами по 2–3 минуты, цифровым кодом высокой сложности. Смена частот – постоянная. Характер передаваемых сведений непонятен. Москва дешифровать радиограммы не смогла. Структура шифра не соответствует известным образцам».

Я дочитал до конца, посмотрел на майора.

– Понял? Москва не смогла. Лучшие умы зубы обломали. Но вот, что интересно… – Назаров уперся руками в столешницу, – За четверо суток, со дня первого выхода сволочей в эфир, пострадали два эшелона. Три платформы с техникой разбиты. Не дошли до станции. Потери личного состава. И бьют, суки, ровнехонько в нужную точку. Есть мнение, что этот «Лесник» передает информацию о движении эшелонов с вооружением. Первый удар был дальше от станции. Второй – ближе. Третий может прилететь в станцию. А это – снабжение всего северного фаса дуги. Вот их передачи. Посмотри. Тоже две…

Назаров перевернул первый лист и положил передо мной следующий.

– Пеленг есть, «летучки» работают. Но район – чертовы болота и лес. Овраги, бурелом. Искать этого «лесника», все одно что пытаться рассмотреть иголку в стоге сена. Нам нужен ключ. Алгоритм. Если поймем, что они передают, узнаем их цели. Место нахождения. Появится возможность взять тепленькими. Не понятно, связан этот «Лесник» с налётами или нет. Нужна ясность. Так что, давай.

Майор надел фуражку, поправил портупею и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла.

Я остался один на один с папкой. И с Котовым, который молча наблюдал за мной слишком уж внимательным взглядом.

Керосиновая лампа, подвешенная над столом, немилосердно чадила. Стекло давно покрылось черной жирной копотью, и желтый, дрожащий язычок пламени едва пробивался сквозь этот нагар.

Свет отбрасывал на бревенчатые стены пляшущие, изломанные тени. Придавал оперативной комнате зловещего антуража. Ну или мне так казалось.

Я вообще старался не думать о случившемся. Чего уж теперь? Попал и попал. Обратно не отмотаешь. Гораздо больше беспокоило текущее положение дел. Конкретно в данный момент – чертова радиопередача. Если разберусь с ней, покажу себя как отличного спеца. А мне это сейчас ой как надо.

На улице только начало вечереть. За окнами, наглухо закрытыми ставнями, тихонечко сгущались сумерки.

Я уже больше часа пялился на чертов шифр и не мог найти «хвостик», за который можно уцепиться. Потянуть.

Глаза слезились, словно в них насыпали песка. В башке монотонно гудело. Каждый удар сердца отдавался тупой болью в затылке. Треклятая контузия дает о себе знать.

Капитан Котов устроился рядом, за соседним столом. Он изучал карту-километровку, подсвечивая её карманным фонариком. Водил по бумаге незажженной папиросой, что-то соображал, беззвучно шевеля губами.

Странное дело, но капитан вообще не задавал мне вопросов. Типа, где служил? Как жил? Почему в штабе оказался? Либо ему не интересно. Что вряд ли. Всё-таки новый человек в его группе появился. Либо капитан просто наблюдал за мной. Я периодически замечал, как его внимательный взгляд на доли секунды отрывался от карты и сверлил мою физиономию.

На заднем фоне, создавая контраст с нашей напряженной тишиной, раздавался демонстративный грохот, бубнеж и треск углей в буржуйке.

У раскаленной печки возился новый персонаж. Еще один член группы Котова. Он появился почти сразу после спешного отъезда Карася и ухода Назарова.

Старший сержант Сидорчук. Степан Ильич. Основательный мужик лет сорока, с простым, широким лицом деревенского тракториста, дубленым ветром и солнцем.

Руки у него были под стать физиономии. Большие, с въевшимся в кожу маслом и следами мазута. Сидорчук в нашей группе отвечал за транспорт. Что, собственно говоря, и стало причиной его сильного недовольства. А он был не просто недоволен. Его распирало от праведной, с точки зрения самого Сидорчука, злости.