Тесаки взлетели над головами. Ржавый металл ловил багровые отсветы горящего неба.

— Кровь! — заорал один, перепрыгивая через обломок крыла «Валькирии». Его голос срывался на визг. — Черепа для Трона!

Дистанция сокращалась пугающе быстро. Тридцать метров. Двадцать пять. Неровный склон воронки играл им на руку — они скользили, прыгали, двигались хаотично, как бешеные псы.

Я сместил ствол влево, пытаясь поймать в прицел бегущего первым. Палец снова выбрал свободный ход спуска. Выстрел.

Красный росчерк ударил в землю в полуметре от сапога культиста. Глина вскипела, брызнув расплавленным шлаком. Мимо. Руки дрогнули — сказывалась контузия и адреналиновый шторм.

Спокойно, — голос Корвуса в голове прозвучал как удар хлыста. — Дыши. Веди цель. Бей на упреждение.

Вдох. Я вновь взял фокус на мушку прицела и грязной фигуры, несущейся на меня. Культист споткнулся о кусок арматуры, торчащий из земли, на мгновение потеряв темп. Этого хватило.

Я плавно дожал спуск.

Следующий луч ударил ему в бедро. Ткань штанов и плоть под ней вспыхнули. Нога подогнулась под неестественным углом, кость не выдержала термического удара. Он покатился кубарем, воя от боли, оставляя за собой дымящийся след на сырой земле.

Но третий был уже близко. Слишком близко.

Пять метров. Четыре.

Я видел гнилые зубы за прорезью кожаной маски. Видел безумие в налитых кровью глазах. Он замахнулся огромным тесаком, похожим на мясницкий топор, готовый разрубить меня от плеча до пояса. На его груди болтались какие-то амулеты из костей и гильз, звеня при каждом шаге.

— За Тзинча! — брызгая слюной, прохрипел он.

Времени на прицеливание не осталось. Стрельба от бедра. Инстинкт, вбитый годами муштры в Схоле и закрепленный уличными драками в подульях, сработал быстрее мысли. Я просто направил ствол в центр массы.

Лазган плюнул смертью почти в упор.

Луч вошел в живот, чуть выше пряжки ремня, пробивая кустарную броню из сплющенных консервных банок. Мягкие ткани не могли остановить мегаджоули энергии. Внутренности мгновенно спеклись. Культист захлебнулся собственным криком, перешедшим в булькающий хрип.

Инерция еще тащила его вперед, но ноги уже отказали. Он рухнул лицом в грязь у моих ног, проехав по инерции еще полметра. Тесак выпал из ослабевших пальцев, звякнув о корпус моего лазгана.

Я сделал шаг назад, держа ствол направленным на упавшее тело. Он дернулся пару раз и затих. От дыры в животе поднимался сизый дымок, смешиваясь с холодным воздухом Кадии. Горло обожгло едкой гарью паленого мяса.

Тишина вернулась, нарушаемая лишь далекой канонадой и хрипами раненого на склоне.

Тот, которому я прострелил ногу, был еще жив. И он не собирался сдаваться. Культист пытался ползти вверх по склону, волоча за собой искалеченную конечность. Он был живучим, как таракан в ядерном реакторе. Его левая рука лихорадочно шарила по поясу, вытягивая длинный зазубренный нож.

Я спустился к нему. Сапоги скользили по жирной, перемешанной с пеплом земле. Лазган смотрел вниз. Батарея была теплой, грела ладонь сквозь перчатку. Индикатор на боковой панели показывал расход трех зарядов. Приемлемо, но не идеально.

Культист перевернулся на спину, скалясь от боли и ненависти. Нож дрожал в его руке. Он что-то шипел на своем варварском наречии, пытаясь приподняться на локте.

— Сдохни… лоялистская… тварь…

Я навел ствол ему в лоб. Палец лег на спуск.

Стоп, — скомандовал внутренний голос. — Батарея не бесконечна. Мы отрезаны. Снабжения нет. Каждый выстрел — это секунда твоей жизни в будущем.

Он был прав. Тратить заряд на добивание обездвиженного врага — непозволительная роскошь. В условиях изоляции ресурсы важнее милосердия или брезгливости.

Я опустил ствол. Культист, решив, что я замешкался, попытался сделать выпад ножом. Жалкая, обреченная попытка.

Я наступил ему на запястье правой ногой, всем весом вдавливая руку с оружием в щебень. Его кости хрустнули сухо, как сухие ветки. Нож выпал из разжавшихся пальцев. Враг завыл, но звук оборвался, когда мой второй сапог — тяжелый, подбитый имперским железом — опустился ему на горло.

Давление.

Он хрипел, царапал мой сапог свободной рукой, пытаясь ослабить хватку. Ногти скребли по коже, оставляя грязные полосы. Я смотрел ему в глаза. В них не было страха, только фанатичная злоба, которая медленно угасала вместе с кислородом.

Хрящи гортани сопротивлялись недолго. Резкий, влажный хруст поставил точку.

Взгляд культиста остекленел, выпученные глаза уставились в багровое небо, которое он так и не смог призвать на помощь. Тело дернулось в последний раз, выгнулось дугой и обмякло, превращаясь в груду бесполезной органики.

Я убрал ногу. На черной коже сапога осталась кровь и грязь.

Вокруг снова стало тихо. Только ветер свистел в дырах обшивки разбитой «Валькирии» за спиной, да где-то очень далеко ухали тяжелые орудия, перемалывая горизонт.

Я стоял над трупами, чувствуя, как бешено колотится сердце. Дыхание вырывалось паром. Руки все еще подрагивали, но это был лишь отходняк. Тело требовало действия, требовало бежать или драться дальше, но разум уже брал верх.

Три цели. Три трупа. Я жив.

Корвус внутри довольно кивнул. Первый урок усвоен. Здесь нет места колебаниям. Здесь нет места жалости. Есть только эффективность.

Я провел ладонью по ствольной коробке лазгана, стирая пыль. Оружие не подвело. Дух Машины был благосклонен, или, может быть, старая добрая имперская сталь делала свое дело без лишних молитв.

Теперь нужно было двигаться дальше. Оставаться на открытом месте рядом с трупами — верный способ присоединиться к ним.

Сапоги скользили по жирной, перемешанной с пеплом глине. Каждый шаг вверх по склону воронки давался с трудом, словно сама планета пыталась утянуть меня обратно, в могилу из искореженного металла. Тяжелая офицерская шинель, которую я снял с переборки, теперь казалась свинцовой. Полы били по ногам, путаясь в арматуре, торчащей из земли.

Дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. Легкие жгло. Воздух здесь был другим — не спертым, как внутри десантного отсека, а горячим, сухим и полным песка.

Я добрался до гребня и упал на колени, используя приклад лазгана как опору. Ветер тут же ударил в лицо, бросив горсть горячей крошки в глаза. Я моргнул, смахивая слезы, и посмотрел вперед.

Мир горел.

Это не было поэтическим преувеличением. Весь горизонт, насколько хватало глаз, был затянут багровой пеленой. Небо над Кадией напоминало воспаленную рану, пульсирующую в такт далеким вспышкам орбитальных ударов. Облака, тяжелые и черные от копоти, висели низко, цепляясь брюхами за шпили ульев.

Каср-Тирок умирал.

Город-крепость, который должен был стоять вечно, превратился в скелет. Огромные жилые блоки, некогда вмещавшие миллионы душ, теперь торчали из дыма, как гнилые зубы. Некоторые сектора уже обрушились, превратившись в горы щебня, другие пылали так ярко, что на них больно было смотреть даже с такого расстояния. Черные столбы дыма поднимались вертикально вверх, подпирая небесный свод.

Справа, за чертой города, двигались горы.

Сначала показалось, что это обман зрения, галлюцинация воспаленного мозга. Но потом земля под коленями дрогнула. Ритмично. Тяжело.

Титаны Хаоса.

Их силуэты были огромны, гротескны, увешаны знаменами из человеческой кожи и цепями, толщиной с ствол танка. Они шли медленно, с неотвратимостью ледника. Пустотные щиты вокруг их корпусов мерцали грязно-фиолетовым светом, поглощая отчаянный огонь имперской артиллерии. Вспышки разрывов на их броне выглядели как искры от костра, не причиняя вреда. Один из гигантов поднял орудие — ствол размером с грузовой поезд — и дал залп. Луч плазмы, ослепительно белый, прочертил воздух и ударил куда-то в центр руин. Спустя секунду докатился звук — низкий, утробный рев, от которого заныли зубы.

— Но Кадия стоит, — прошептал голос в моей голове.

Корвус. Он смотрел на это безумие и видел горнило, призванное испытать крепость его веры. Его ментальная проекция стояла рядом, выпрямившись во весь рост, рука на эфесе несуществующего силового меча.