Глухой взрыв снаружи сотряс корпус. Осколки забарабанили по броне, как град. В пробоину, где только что была голова культиста, влетели куски земли и дым. Если бы они закинули гранату внутрь, мой путь закончился бы прямо здесь. Но Хаос, похоже, не даровал своим слугам меткости.

— Промах! — разочарованно выдохнул кто-то снаружи.

— Обходи с носа! — рыкнул главарь. — Там стекло разбито! Заходи с двух сторон!

Они знали конструкцию "Валькирии". Дело плохо. Очень плохо.

Я поднялся на четвереньки, стряхивая с плеч пыль. В ушах звенело, но мысли оставались кристально четкими. Страх ушел, загнанный в самый дальний угол сознания. Осталась только холодная, злая расчетливость.

Нужно добраться до кабины раньше них.

Пол под ногами — бывший потолок десантного отсека — ходил ходуном. Снаружи кто-то с остервенением лупил чем-то тяжелым по обшивке. Звук напоминал удары кувалды по пустой бочке, только громче и злее. Гулкое эхо металось в замкнутом пространстве, давя на уши.

Времени на раздумья не оставалось. Если они вскроют корпус с двух сторон, меня просто нашпигуют свинцом в этом железном гробу. Позиция здесь никудышная: ни укрытий, ни маневра.

Я рванул вперед, к носовой части "Валькирии".

Проход завалило ящиками с амуницией и кусками сорванной термоизоляции. Пришлось перелезать через груду хлама, цепляясь свободной рукой за торчащие ребра жесткости. Лазган бил по бедру, приклад норовил зацепиться за каждый провод, свисающий сверху. Искры сыпались дождем из перебитой проводки, обжигая шею, но боль сейчас казалась чем-то далеким, несущественным. Адреналин работал лучше любого боевого стимулятора.

Впереди показался шлюз кабины пилотов. Дверь перекосило от удара, оставив узкую щель. Едва хватит, чтобы протиснуться.

Снаружи донеслись вопли. Кажется, они нашли еще одно место, где броня дала трещину. Скрежет металла стал невыносимым — звук, от которого сводит зубы.

Я уперся плечом в переборку, проталкивая себя в щель. Разгрузка зацепилась за рваный край металла. Рывок. Ткань затрещала, но выдержала. Я ввалился в кабину, едва не выронив оружие.

Здесь царила тишина. Мертвая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающих приборов. Аварийное освещение сюда не добивало, и единственным источником света служили серые, мутные сумерки, просачивающиеся через паутину трещин на бронестекле фонаря.

Пилот остался на своем посту. Навсегда.

Тело в летном комбинезоне висело на ремнях, неестественно выгнувшись. Штурвал при ударе сработал как копье, пробив грудную пластину бронежилета и войдя глубоко в грудную клетку. Кровь уже не текла — она запеклась черной коркой на приборной панели, залив тумблеры и датчики. Визор шлема был разбит, скрывая лицо за сеткой осколков, но рот, искривленный в последнем крике, был виден отчетливо.

Зрелище не из приятных, но жалость — роскошь, недоступная выжившим. Мой взгляд скользнул ниже.

На поясе мертвеца висела кобура.

— Прости, брат, — прошептал я, хотя голос прозвучал сухо и безэмоционально. — Тебе оно уже не пригодится.

Подобраться к нему было непросто. Кабина перевернута, кресла нависают сверху. Пришлось встать на приборную доску, стараясь не поскользнуться на липкой крови. Ботинки скрипнули по стеклу датчиков.

Я потянулся к поясу пилота. Пальцы нащупали застежку кобуры. Кожа задубела, кнопка заела намертво. Возиться некогда. Я выхватил из кармана шинели найденную зажигалку, чиркнул кремнем, но тут же передумал. Огонь здесь — плохая идея. Пары топлива ведь могут витать тут.

Спрятал зажигалку. Уперся ногой в кресло пилота, схватил кобуру обеими руками и рванул.

Ремни, удерживающие тело, скрипнули. Труп качнулся, словно живой… крепление кобуры не выдержало, кожа лопнула. Я едва удержал равновесие.

В руках оказался лазпистолет. Укороченная офицерская версия. Надежная машинка, если следить за ней. Я быстро проверил индикатор энергоячейки. Половина заряда. Не густо, но лучше, чем ничего. Взвесил оружие в руке — баланс привычный, рукоять легла в ладонь как влитая.

Пристегнул трофей к своему ремню, рядом с пустым креплением для кортика. Теперь у меня есть аргумент для ближней дистанции. Лазган — для работы, пистолет — для сюрпризов.

Стук снаружи изменился. Теперь они били где-то в районе грузового отсека. Скоро они поймут, что внутри никого нет, и двинутся сюда. Нужно уходить.

Единственный выход — через фонарь кабины.

Бронестекло было покрыто сетью трещин, но все еще держалось. Имперское качество. Рассчитано на то, чтобы выдержать попадание шрапнели и атмосферный вход. Но сейчас оно стало крышкой моей ловушки.

Я перехватил лазган за ствол, используя его как дубину. Приклад у него — тяжелый, армированный пластик.

Первый удар пришелся в центр "паутины". Глухой звук, никакой реакции. Руки отозвались болью в суставах.

— Давай же, — процедил я сквозь зубы.

Второй удар. Трещины поползли дальше, змеясь к краям рамы. Кусок стекла откололся и упал вниз, звякнув о шлем пилота.

Снаружи кто-то заорал. Они услышали.

— Он там! В кабине! — голос был хриплым, искаженным вокс-решеткой дешевого респиратора.

В третий удар я вложил всю злость, что накопилась за последние полчаса. Приклад врезался в стекло. И оно не выдержало. С жалобным звоном прозрачная преграда осыпалась дождем острых осколков, открывая путь наружу.

В лицо ударил холодный воздух. Вкус гари, пепла и чего-то химического. Атмосфера моей любимой войны.

Я подтянулся на руках, цепляясь за раму фонаря. Острые края резали перчатки, но я не обращал внимания. Мышцы ныли, тело протестовало, требуя отдыха, но Корвус внутри меня гнал вперед. Движение — жизнь. Статика — смерть.

Рывок. Я перевалился через край кабины.

Земля встретила меня жестко. Я не удержался и полетел вниз головой, не успев сгруппироваться. Удар выбил воздух из легких. Лицо погрузилось во что-то мягкое, холодное и омерзительно липкое.

Грязь.

Я лежал, хватая ртом воздух, и чувствовал, как жижа затекает за воротник шинели, пропитывая ткань ледяной влагой. На губах остался привкус железа и машинного масла. Кадианская грязь. Говорят, она никогда не высыхает полностью, потому что пропитана кровью стольких поколений, что сама земля разучилась пить влагу.

Нужно встать. Лежать нельзя, ведь лежачая мишень — мертвая мишень.

Я уперся руками в землю, отжимаясь. Грязь чавкала, неохотно отпуская добычу. Поднялся сначала на колени, потом, шатаясь, выпрямился во весь рост.

Я осмотрелся.

Картина была безрадостной, но величественной в своем разрушении. "Валькирия" рухнула в глубокую воронку, вспахав землю на десятки метров. Корпус переломился пополам, хвостовое оперение торчало в небо, как надгробие. Вокруг дымились обломки — куски обшивки, вырванные с мясом узлы двигателей. Черный дым поднимался к багровому небу жирными столбами.

Мы были в низине. Стены воронки скрывали горизонт, но давали временное укрытие от ветра. И от посторонних глаз.

Но ненадолго.

Я стряхнул грязь с прицела лазгана. Проверил затвор. Механизм чист. Слава Богу-Машине.

Теперь нужно оценить обстановку тактически. Я один. Врагов — неизвестно сколько, но точно больше двух. Они наверху, на гребне воронки. У них преимущество высоты. У меня — эффект неожиданности и злость.

Взгляд зацепился за обломок крыла в пяти метрах слева. Хорошее укрытие. Металл толстый, выдержит очередь из автогана.

Я сделал шаг, сапог с хлюпаньем погрузился в месиво. Еще шаг.

Сверху, с края воронки, посыпались комья земли, барабаня по искореженной обшивке.

Тело среагировало быстрее, чем разум успел осознать угрозу. Я рухнул в жидкую, маслянистую грязь, перекатился и вжался спиной в холодный металл крыла. Сердце колотилось о больные ребра, отдаваясь гулом в ушах, но дыхание я задержал инстинктивно. Глухой, тяжелый топот сапог наверху заставил замереть.