Коммунисты обладали значительным влиянием в послевоенной Австрии и пользовались безусловной поддержкой советских оккупационных властей. Стратегией советского военного командования, еще до окончания боев за Вену, было создание органов местного самоуправления из представителей антифашистского сопротивления, преимущественно коммунистов, и передача им целого ряда практических вопросов организации мирной жизни. В частности это касалось полиции Вены, где процент коммунистов был высок вплоть до 1960-х годов[37]. На площади Шварценбергплац, южная часть которой до 1955 года носила название Сталинплац, располагался не только Союзнический совет, но и ЦК Компартии Австрии — новые партийные функционеры видели из своих окон советский военный мемориал[38]. C этой точки зрения Cталинплац можно рассматривать как зародыш новой, коммунистической Австрии, которая вполне могла бы стать реальностью, как это произошло в других странах Центральной и Восточной Европы. Надежды компартии на победу на выборах 1946 года не оправдались, но опасения коммунистического переворота присутствовали в политической атмосфере Австрии в течение всего послевоенного десятилетия. Советское военное присутствие (в 1949 году из 65 тыс. солдат союзных войск около 48 тыс. составляли советские военные) делало этот сценарий весьма вероятным.

Однако Австрия избежала сталинизации и не стала частью социалистического лагеря. Подписанный в 1955 году между Австрией и представителями четырех союзных держав Государственный договор подтвердил ее государственную независимость, и в том же году последний солдат союзников покинул ее территорию. Государственный нейтралитет Австрии (внеблоковый статус страны гарантирован конституцией) не был зафиксирован в Государственном договоре, но был условием его подписания, выдвинутым Москвой. В эпоху Холодной войны Австрия таким образом приобрела особый статус «нейтральной зоны» между блоком НАТО и странами Варшавского Договора. Советский военный мемориал (обязательства по охране и уходу за ним, согласно Государственному договору, взяло на себя австрийское государство) можно рассматривать и как своего рода символ нового послевоенного устройства Европы, форпост советского геополитического фронтира. Покидая Австрию, советские войска оставляли на Шварценбергплац бронзового солдата, вознесенного над городом на 20-метровый пьедестал — в обмен на Государственный договор, оригинал которого, как выяснилось совсем недавно, все эти годы хранился в Москве.

В повседневной жизни амбивалентное отношение австрийцев к советскому военному мемориалу нашло отражение в множественности его названий.

Полуофициально Befreiungsdenkmal (памятник освобождению) или Heldendenkmal Sowjetische Armee (памятник героям советской армии), советский мемориал чаще всего называют просто Russendenkmal (русский памятник). Такая этнизация — свидетельство культурного отчуждения советского мемориала, дискурсивного исключения событий, которые он символизирует, из собственно австрийской истории, стремления к экстернализации амбивалентного опыта освобождения/оккупации. И дело не только в том, что он напоминает о том периоде истории, когда Австрия была скорее объектом внешних геополитических стратегий, чем самостоятельным государственным субъектом. Как «тоталитарный» советский военный мемориал в стиле социалистического реализма выпадает из визуального ряда венской имперской архитектуры, так и русский (советский) солдат, вознесенный на 20-метровый пьедестал, олицетворяет другого, чуждого (если не враждебного) европейской цивилизации и австрийской культуре. В послевоенные годы это восприятие СССР/России в массовом сознании накладывалось на результаты многолетней нацистский антибольшевистской пропаганды, рассказы вернувшихся из сибирского плена бывших солдат Вермахта, а также на исторические стереотипы о России как азиатской деспотии и русских как варварах, глубоко укорененные в австрийской культуре. Противоречивость образа советского (русского) солдата и амбивалентность коллективного опыта освобождения/оккупации прекрасно отражена в австрийской прессе того времени:

«Образованные офицеры, воры велосипедов и часов, любители маленьких детей, дарящие им шоколад, облегчение и страх…»[39]

Однозначно негативные коннотации отражаются в таких иногда встречающихся названиях советского мемориала, как «памятник неизвестному грабителю» или даже «неизвестному отцу» (намек на массовые грабежи и изнасилования австрийских женщин советскими солдатами в первые недели оккупации). Еще одно, довольно экзотическое название мемориала — Гороховый памятник или Принц на горошине — связывает его с продовольственной помощью голодающему местному населению, оказанной командованием Красной армии в мае 1945 года. Помощь включала, помимо прочего, тысячу тонн гороха[40].

В целом в послевоенные десятилетия памятник довольно быстро утратил свое политическое значение и оказался по большей части «невидимым» в городском ландшафте, хотя и охранялся вплоть до 1960 годов.

«В отличие от социалистических стран, [памятник] стали воспринимать… не столько как провокацию, сколько как документ собственной недавней истории»[41].

В послевоенной памяти венского общества он сохранился в связи с двумя громкими преступлениями — загадочным убийством на сексуальной почве и несостоявшейся попыткой террористического акта[42]. Утром 15 апреля 1958 года в кустарнике за колоннадой было найдено тело 21-летней Илоны Фабер, которая накануне вечером возвращалась из кинотеатра на Шварценбергплац. Девушка была изнасилована и задушена. Убийство получило огромный общественный резонанс, не в последнюю очередь благодаря только что появившемуся телевидению; обсуждалась даже возможность возвращения смертной казни за сексуальные преступления. Подозреваемый был арестован и предстал перед судом, но был оправдан за недостатком улик. В августе 1962 года на пьедестале с задней стороны статуи солдата, на высоте четырех-пяти метров была найдена спортивная сумка, содержащая взрывное устройство. Хотя целью теракта был советский мемориал, улики указывали на связь организаторов с итальянской леворадикальной сценой и обострением ситуации вокруг проблемы автономии Южного Тироля. Как бы то ни было, в обеих случаях советский мемориал не был непосредственно вовлечен в разыгрывающуюся драму, а служил скорее в качестве театральных подмостков.

Возвращение советского военного мемориала в австрийский политический дискурс можно было наблюдать только после 1989 года. Частичная реполитизация мемориала произошла под влиянием падения коммунистических режимов в странах Восточной Европы, одним из проявлений которого была «зачистка символического ландшафта», т. е. демонтаж и перенос памятников, связанных с коммунистическим прошлым. События в Восточной Европе, особенно в соседних Венгрии, Польше, Чехословакии и Восточной Германии, сенсибилизировали австрийскую публику в этом отношении, а распад СССР, с которым «нейтральную» Австрию в годы Холодной войны связывали особые отношения, перечеркнул геополитическую функцию мемориала. Впервые за несколько десятилетий вопрос о его демонтаже серьезно обсуждался в австрийской прессе. За демонтаж памятника выступали прежде всего некоторые политики праворадикальной Партий свободы Австрии, которые воспроизводили в австрийском контексте столь популярный в Восточной Европе дискурс «советской оккупации». Так, лидер партии Йорг Хайдер заявил в одном из своих выступлений в 1995 году:

«В 1945 году повод для радости был не у многих… Освобождение от Гитлера еще не означало для нас свободы. Это была свобода советов, свобода изнасилований, свобода сталиных… Это не было нашей свободой»[43].

С этой точки зрения освобождение Австрии Красной армией в мае 1945 является мифом, возведенным в ранг государственной идеологии, а советский военный мемориал напоминает о десяти годах советской оккупации. Впрочем, такая политическая инструментализация — с опозданием на несколько десятилетий — травмы советской оккупации вызывает сопротивление большей части австрийской публики, усматривающей в этом релятивизацию преступлений национал-социализма и возрождение дискурса «нации-жертвы», отказывающейся от ответственности за свое прошлое.