Задача данной статьи — рассмотреть особенности такой особой стратегии присвоения Дня Победы в Беларуси. Я попытаюсь проанализировать смыслы и значения, которые закладываются в День Победы «владельцами» праздника в современной Беларуси, а также рассмотреть те внешние формы, которые он принимает, и которые в идеале должны соответствовать закладываемому идеологическому посланию. Или, возможно, сама форма проведения праздника корректирует и дополняет идеологический текст?

Для решения этих задач мне придется прояснить несколько существенных моментов:

1. общие характеристики проработки прошлого в современной Беларуси;

2. место Великой Отечественной войны в исторической политике беларусской власти;

3. восприятие Великой Отечественной войны в массовом сознании жителей Беларуси, а также возможности альтернативных нарративов.

После этого я рассмотрю идеологические послания, озвученные властью в День Победы — 9 мая 2013 года, и сравню их с теми конкретными формами празднования, которые должны воплощать эти формы, переводить их на язык практики. Работа с формой праздника и порождение смыслов неразрывно связаны, их пересечение требует особых «архитектурных» решений, которые я попытаюсь расшифровать.

1. Независимая Беларусь в поисках удобного прошлого

Для академических и аналитических интерпретаций истории Беларуси после распада Советского Союза основным сюжетом становится создание национального государства, вписываемое в траекторию перехода от коммунистического режима к либеральной демократии. Случай Беларуси включается в общую для Восточной Европы (или, скорее, экс-СССР) схему и подлежит сравнению с некоей идеальной моделью, предполагающей «реставрацию» национальной идентичности и параллельную институционализацию демократических ценностей[3]. В рамках этой интерпретационной схемы Беларусь рассматривается как некое исключение из правил, отклонение от «нормальной» траектории, аномалия[4], что, соответственно, требует надлежащего истолкования и объяснения.

Основным фактором такого отклонения считается особый курс, проводимый Александром Лукашенко, который был избран Президентом Беларуси в 1994 году, и на момент написания этой статьи (2013 год) по-прежнему является главой государства. Он успешно пережил период жестокой политической конкуренции и несколько президентских выборов (2000, 2006, 2010), создал достаточно эффективную политическую и экономическую модель, которая основывается на бюрократическом контроле, персональной лояльности и теплых взаимоотношениях с Россией.

В 1990-е годы именно проект беларусско-российской интеграции занимал ученых и аналитиков. Так, по мнению Тараса Кузе (Taras Kuzio), из всех четырнадцати государств бывшего СССР (за исключением России), переживающих «имперский транзит» (imperial transitions), только Беларусь свернула с пути построения национального государства и стремится реинтегрироваться с бывшей имперской метрополией. Постколониальное наследие в Беларуси оказалось настолько сильным, что все попытки национальной историографии создать мифологическое прошлое провалились. Александр Лукашенко вернул беларусскую политику памяти к ее панславянским, русофильским и советским корням. Неосоветская ориентация государственного проекта памяти и идентичности в такой перспективе выступает средством поддержки для создания беларусско-российского союза, т. е. объединения Беларуси с бывшей имперской метрополией[5].

Более поздние (после 2000 г.) описания ситуации в Беларуси концентрируются на дихотомической картине происходящего в стране — политическое и культурное пространство представляется разделенным на два лагеря: государственный и оппозиционный[6]. Государственный или официальный проект консолидируется вокруг личности президента Александра Лукашенко. Для него характерно позитивное отношение к советскому прошлому, установка на интеграцию либо развитие максимально дружественных отношений с Россией, а также центральное значение Великой Отечественной войны для властного исторического нарратива.

Оппозиционный же проект представляется ориентированным на демократические ценности, интеграцию в Европейский союз. Для национально-демократического проекта также особое значение приобретает проблема истолкования исторического прошлого, в нем воскрешается национальная версия историографии, созданная еще в конце ХІХ столетия — с ее акцентуацией древнего происхождения беларусской государственности и враждебно-конкурентных отношений с российским государством в прошлом. Великая Отечественная война в рамках этого нарратива превращается во Вторую Мировую войну, победа (уже с маленькой буквы) предстает советским (т. е. чужим) наследием, явно уступающим великим свершениям прошлого.

И, наконец, можно выделить третью волну публикаций, где делаются попытки более детально исследовать государственную идеологию в Беларуси и связанную с ней историческую политику[7]. И здесь на первое место закономерно выходит тема Великой Отечественной войны. Отмечу основные линии описания беларусской исторической политики в имеющейся литературе:

1) подчеркивается инструментальный характер использования Великой Отечественной войны в беларусском официальном дискурсе, речь идет о фальсифицировании и упрощении исторического прошлого для нужд власти;

2) много внимания уделяется институционализации этой памяти государством — через систему образования, медиа, официальные праздники и т. д.;

3) для публикаций 1990-х и начала 2000-х годов было характерно подчеркивание преемственности советского мифа Победы в Великой Отечественной войне и исторической политикой в независимой Беларуси — и, соответственно, речь шла о ресоветизации исторической памяти. С середины 2000-х годов больше внимания уделяется уже тенденции своеобразной «национализации» этого мифа, то есть выделению особого места беларусов в Победе и использованию его для легитимации беларусского государства;

4) морализация политической ситуации в Беларуси (когда власть определяется как авторитарная и репрессивная, следовательно, плохая, а оппозиция предстает демократически и свободолюбиво настроенной, следовательно, хорошей) проецируется на политику памяти. Использование мифа Победы описывается как принудительно-репрессивная мера, навязывание населению выгодных для власти представлений, тогда как попытки оспаривания этого мифа предстают морально оправданной деятельностью, служащей восстановлению исторической правды и справедливости.

В противовес существующей литературе я попытаюсь ввести «низовую перспективу», опираясь на результаты опросов. На мой взгляд, memory studies в целом страдают излишним элитизмом, когда мероприятия власти предстают обусловленными лишь интересами руководящих слоев и при этом практически всегда игнорируются коллективные представления. Но любая историческая политика не может быть целиком волюнтаристской, она так или иначе вынуждена вступать во взаимодействие с существующей культурной традицией и массовым сознанием. Именно эти семантические пары (советского/национального и элитного/массового) и будут в фокусе моего внимания, когда я буду говорить о значении мифа Победы для современного беларусского общества.

2. Культ Великой Отечественной войны в БССР

Коммунистическая власть базировалась на нескольких ключевых исторических мифах. Историософия коммунизма отличалась особой направленностью в будущее и стремлением к утопическому переустройству общества, но авангардистские попытки порвать с исторической традицией в 1920-е годы в конечном итоге провалились. Во время Второй мировой войны стало понятно, что чрезвычайная мобилизация населения требует и соответствующих символических ресурсов. В экстремальных обстоятельствах войны в значительной степени восстанавливается положение православной церкви, Сталин делает символические реверансы русскому национализму — и одновременно начинают активно использоваться различные исторические традиции, не только великорусские, но и национальные.