Его с помощью полиции водворяли домой. Отец порол немилосердно, в таких случаях традиционно используя ремень. Марио матерился, набравшись выражений от партизан, за что Рикардо бил еще крепче.
В один из таких побегов мальчишка попал с партизанами в заварушку. Они вступили в бой с полицейскими. Марио получил огнестрельное ранение в грудь. Чудом выжил, а отец, задействовав нешуточные связи, отмазал его от колонии.
Ненадолго Санчес-младший притих. Много читал, скупал книги в ближайшем книжном магазине, завалил ими всю свою комнату в отцовском особняке в престижном районе Боготы.
Мать, которой, наконец, удалось приехать навестить сына, нашла его чудным. Долговязый, с горящими глазами на очень худом смуглом лице, отрешенный взгляд, некрасивый шрам на груди от пули, торопливая речь с массой незнакомых ей слов, почерпнутых из книг. Русский, как ни странно, он не забыл, хотя и говорил на нем с акцентом.
Сын был чужой. Будто и не обрадовался ей, поздоровался, словно только вчера виделись, и тут же убежал в сад с книгой. Покачиваясь в гамаке, читал, погруженный в текст и в глубокие размышления.
Расстроенная Долорес бродила по огромному дому бывшего мужа (она развелась с ним заочно, и ее восстановили на работе в Большом театре репетитором) и все ей здесь казалось посторонним. Она не заметила, как сын подглядывал за ней через окно со двора, смотрел в спину матери измученным взглядом, не видела и как он плакал, забившись в самый дальний угол сада.
У нее был другой муж и дочь, сестра Марио. У Рикардо имелась постоянная любовница, на которой он, правда, с завидным упорством не женился.
Посмотрев друг на друга, тихо и почти нежно пообщавшись, Рикардо и Долорес расстались навсегда. Она улетела домой, и ни Марио, ни его отец ее больше не видели.
Марио недолго пришлось удивляться равнодушию отца. Тот два дня ходил хмурый, не репетировал, а потом, запершись в своей комнате, пил. Прислуга носила ему туда на серебряном подносе ром, вздыхала и сочувствовала. Таким она хозяина еще не видела. Потом Рикардо рыдал так громко своим хорошо поставленным голосом оперного тенора, что слышали все в доме.
А на следующий день во время репетиции отец пел так горестно, что Марио не выдержал, подошел и обнял его со спины, чем удивил аккомпаниатора. Все общавшиеся с семьей Санчес знали, что сын тенора не слишком ласковый парнишка. Да и сам отец растрогался и удивился. С тех пор отношения между ними стали особенно доброжелательными. Однако идиллия длилась не так долго, как хотелось им обоим…
Виной всему стала женщина. Воспоминания о ней по сей день будоражили воображение Марио, вызывали в нем невнятное чувство недосказанности и глухого раздражения.
К отцу, когда тот бывал в Боготе, а не на гастролях, почти каждый день таскались толпы гостей. Поклонники его творчества из высших слоев общества и просто нахлебники. Особенно было много врачей – Рикардо обожал лечиться. Они, пользуясь этой его страстью, могли претендовать на попадание в книгу рекордов Гиннесса по количеству выписанных рецептов для тенора. Его мнительность не знала пределов.
Среди гостей часто попадались сотрудники культурных отделов посольств, базировавшихся в столице. Они жаждали заполучить Рикардо Санчеса с гастролями в свои страны или хотя бы на посольский прием, где тенор стал бы гвоздем программы. Сверхзадача состояла в том, чтобы он выступил бесплатно.
В тот день, как обычно, вечером в огромной гостиной с распахнутыми в сад окнами пахло духами, выпивкой и сигарами. Отцовское пение разносилось по всему дому и саду.
Прислуга в черных платьях и белых кружевных передниках курсировала от кухни к гостям. Они ходили с подносами через сад – так было короче – и проходили через распахнутые двери в гостиную.
Марио сидел в гамаке и думал, что прислуга напоминает в сумерках мотыльков, летящих на свет и на дивные звуки музыки. Пение завораживало и его. Слух у Санчеса-младшего оказался абсолютным, но учиться пению или игре на музыкальных инструментах он отказался, предпочитая исполнять старинные колумбийские песенки, часто неприличного содержания, которым научился у ребят из М–19.
За эти куплеты отец его колотил чем ни попадя. Однажды даже запустил метрономом. Пока тот летел в цель, то продолжал отщелкивать заданный ритм. Древний прибор, еще дедушкин, разбился о стену, так как Марио успел вовремя присесть…
Марго… Она пришла с кем-то из постоянных завсегдатаев. Черные волнистые жесткие волосы лежали на ее обнаженных смуглых плечах, легкое розовое платье чуть за колено с ассиметричным подолом было полупрозрачное и довольно откровенное.
Наблюдая за незнакомкой из сада, Марио сердился на себя за то, что так сосредоточился на ней. Для него Марго по возрасту могла считаться старухой, но его завораживало то, как она поворачивает голову, как внимательно слушает любого собеседника, с кем ее сводит круговорот гостей в гостиной. Тонкие руки, розовые губы, блестящая узкая лакированная розовая сумочка. Она чувствовала его взгляд, нервно посматривала на открытые окна, но со света в темноту увидеть его в саду не могла.
Наконец, он решил выйти из тени и прошел в гостиную. И тут же нарвался на отцовское замечание, которое тот решил сделать по-русски (отец хоть и плохо, но все же знал язык):
– Переоденься, болван! Опять в этих драных джинсах. Сколько говорить? Позоришь меня перед гостями.
– Да они каждый день таскаются. Дома не расслабишься. Как на вокзале.
– Я тобой позже займусь! – пригрозил отец.
Марио снова ушел в сад, чтобы не мозолить ему глаза. Марго вышла следом.
– Извини, – заговорила она по-русски, – я невольно подслушала вашу перепалку с сеньором Санчесом. Почему по-русски? Разве у сеньора Санчеса русские корни?
– У меня, – неохотно признался Марио, досадуя на отца. – А вы?..
– Я из советского посольства.
– Вот уж не знал, что вам разрешают так свободно разгуливать по городу и по гостям к местным, – ехидно заметил он.
Она засмеялась. От ее смеха у Марио мороз пошел по коже. Он понял, что полюбил, неожиданно, просто, и даже дыхание перехватило.
– Нет, я все же живу вольготнее, чем ты. Меня хотя бы не заставляют переодеваться к приходу гостей.
Пыл влюбленности у Марио чуть затух от порции ее яда.
– Вы, наверное, секретарша в посольстве? – продолжил пикироваться он, но от злости перешел на испанский.
– Занимаюсь вопросами культуры… Ты учишься?
– В университете на первом курсе юридического.
– А я подумала, что ты по стопам отца пошел… Слушай, не обращайся ко мне на «вы». Чувствую себя старухой. – Она смешно сморщила переносицу. – Тебе не надоели эти чванливые гости? Может, рванем в какой-нибудь кабачок, где есть музыка поновее Шопена?
Марио дернул плечами и усмехнулся:
– Слышал бы тебя мой отец! Кощунство!
– Или тебя не отпустят?
– Смотри как бы тебя из посольства твоего не турнули за посещение злачных мест. Знаю я одно такое. Туда и полиция боится соваться.
– А ты боишься? – сделала она наигранно испуганное лицо.
– Вот еще! Там мои друзья, – Марио выдержал театральную паузу и пояснил: – фарковцы.
Ее лицо стало задумчивым. Не такой реакции он ожидал и стушевался.
– Они вот так, открыто, торчат в столице?
– Ты что? Они шифруются, об этом месте кого попало не информируют.
– Но ты же сам сказал, что даже полиция опасается заглядывать.
– Не из-за фарковцев. Район бандитский. Лихие там парни. Стрельбу прямо на улице могут открыть. А меня там хорошо знают. Одно время увлекался идеями ФАРК[8], – видя вопрос у нее в глазах, пояснил он. – Так ты едешь или сдрейфила?
– Ха! – Она закинула сумочку на ремешке за плечо, сумка звонко щелкнула ее по заду. Они оба рассмеялись.
Марио оглянулся на дом, схватил пару пирожных с подноса проходившей мимо прислуги и устремился к гаражу, где стоял его мотоцикл.
Напился он той ночью практически до потери пульса и, когда проснулся, помнил только одно – Марго стала его первой женщиной, и лежал Марио в ее постели в небольшой квартирке, которую для нее снимало посольство в центре города. Тут пахло кофе, ее духами и сигаретным дымом – она курила.
