www.soyuz.ru

© Дегтярёва И.В.

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Ласточкины гнезда коричнево пузырились под кромкой черепичной крыши. Из черных круглых входов то и дело высовывались головы птенцов с открытыми клювами. Они пищали. Инстинкты безошибочно подсказывали этим слепым существам, что мать или отец на подлете, и писк становился невыносимым, на самых высоких нотах.

Марио разлепил глаза и уставился на ласточкины гнезда с ненавистью. Ему было плохо. Гамак слегка покачивался, ярко-синее небо слепило воспаленные глаза, прорезаясь синевой сквозь темно-зеленые штрихи пальмовых листьев.

До кровати он вчера не добрался, его вырвало несколько раз на розоватые плитки двора, и Марио воткнулся в глубокую складку полосатого красно-сине-белого гамака, как в пучину морскую. Теперь он морщился, невольно вдыхая запахи содеянного вчера, смешанные с ароматом акации и тухлой рыбы из порта, расположенного ниже по мощеной булыжником улице.

Уже наползали тучи, серые, одутловатые. Душила влажность. Марио так и не привык к ней за годы жизни в Пуэнт-Нуаре. Скоро пойдет дождь, который, казалось, лил тут не переставая.

Звякнула калитка, и от невысокой бетонной оградки, переваливаясь на толстых ногах, приблизилась Джиневра. Она несла свое рыхлое тело с трудом и мела подолом длинной цветастой юбки дорожку. Объемный оранжевый платок тюрбаном обвивался вокруг головы, наползая на глаза, большие карие с бледно-кофейными белками. Крупные губы шевелились. Джиневра часто разговаривала сама с собой на китуба[1]. Долгое время она считала, что Марио не знает этого языка, но когда он месяц назад заговорил с ней на китуба, Джиневра изумилась, но ворчливости не убавилось.

Сейчас ее возмущало безобразное поведение месье Санчеса. Она проворно, несмотря на свой вес, размотала длинный синий резиновый шланг и, подоткнув юбку, начала поливать плитки двора и гигантские кусты с белыми крупными пахучими цветами, от запаха которых Марио тошнило. Хотя его сейчас мутило от всего и в особенности от ворчливой толстой Джиневры, приходившей убираться раз в два дня.

– Принесла ее нелегкая! – пробормотал он по-испански с акцентом выходца из Северной Колумбии, который перенял от отца, уроженца Картахены.

Марио со стоном сел в гамаке, свесив босые ноги. Джиневра бросила на него испепеляющий взгляд из-под платка, швырнула шланг под кусты и стала скрести розовые плитки щеткой на длинной ручке. Все ее большое тело колыхалось и действовало на унылого колумбийца умиротворяюще, если бы не ворчание негритянки.

– Сидит как горилла. Сейчас дождь пойдет, а он – сидит. Весь гамак вымокнет, а как его высушить при этой дьявольской влажности?.. Потом ругаться станет, что мокрый гамак… Нет чтобы в доме спать. Весь дом оружием забит. Куда ни глянь – то автомат, то граната. К войне готовится, что ли?

– Молчи, женщина! – урезонил ее Марио. – Белых горилл не бывает.

Тут же с досадой он вспомнил, что всё же гориллы-альбиносы встречаются в природе, и сравнение показалось оскорбительным. Он поворошил густые волнистые темно-каштановые волосы и покосился на Джиневру.

– Лучше приготовь что-нибудь, – проворчал колумбиец и, чуть пошатываясь, побрел к дому.

Его долговязая тощая фигура со спины напоминала Джиневре старшего сына, погибшего на гражданской войне, от которой она с семьей сбежала в Пуэнт-Нуар – город на берегу Атлантического океана. Сын Окаана стал партизаном, связанным с ополчением «Кокойи» – одним из отрядов вооруженной молодежи – они являлись приверженцами бывшего президента Паскаля Лиссубы. О гибели сына Джиневра узнала со слов его друзей, но не удалось проститься с Окааной и похоронить по-человечески.

Никто не знал толком, когда в городе появился колумбиец Марио Долорес Санчес. Казалось, он жил здесь всегда. Его высокая фигура была неотъемлемой составляющей пейзажа Пуэнт-Нуара.

Колумбийца видели на приемах в различных посольствах и часто в мэрии. При этом он открыто носил на поясе кобуру с «береттой» M1934 – пистолетом, предназначенным для вооружения армейских подразделений. Считалось, что Марио имеет лицензию телохранителя, но на деле никто не пытался спрашивать у Санчеса разрешение на ношение оружия. Не рискнули бы.

Самуэль Мисумба – начальник порта полагал, что может называть себя другом Марио, но большой уверенности на этот счет не испытывал.

Он подъехал к дому Санчеса на новой белоснежной тойоте, но не торопился выходить. Ему хотелось похвастаться машиной, однако он предвидел, каким взглядом окинет его Супер Марио.

Санчес знал об этом прозвище и, добродушно посмеиваясь, говорил: «Разве я маленький, толстый и усатый? Надо хоть усы отпустить, что ли». Персонаж компьютерной японской игры, популярной в начале восьмидесятых, действительно внешне не походил на долговязого и жилистого Санчеса, но его так прозвали, конечно, по другим причинам.

Самуэль поворошил короткие жесткие, как проволока, волосы – в стороны разлетелись мелкие капельки пота. Он все никак не решался выйти из прохладного салона машины.

Марио в этот же момент, стоя под струями душа, поглядывал в узкое окошко, находившееся в стене ванной на уровне глаз, и видел Самуэля, страдающего от нерешительности в своей новой белой тойоте.

Ванная комната представляла собой довольно большое помещение с серыми каменными стенами, в полу темнело несколько сливных отверстий. Ванная отдаленно напоминала армейскую душевую, без кабинки и без ванны.

Унылый минимализм определял весь интерьер дома, темного и в солнечные дни. А сегодня старый португальский дом выглядел особенно мрачно из-за туч, заполонивших небо. Голые каменные стены, небольшие окна с деревянными забралами жалюзи, тяжелая кованая и деревянная мебель, попорченная термитами, оставшаяся от прежнего хозяина. Никаких милых глазу мелочей, кроме патронов россыпью лежащих на подоконнике и столе и промасленных, скрученных жгутом тряпок. На деревянном резном диване тускло поблескивал автомат Калашникова.

Решившийся все же зайти Самуэль покосился на автомат и сел подальше от дивана, за круглый стол, в центре большой гулкой гостиной. Здесь эхом отдавался каждый шаг, и даже дыхание звучало как-то загадочно.

Марио вышел из душа в пляжных шлепанцах и в полотенце, обмотанном вокруг бедер. Самуэль невольно отметил, что худощавый Марио, тем не менее, выглядит тренированным. Под очень смуглой кожей перекатывались нешуточные мышцы. Грудь и спину колумбийца покрывали уродливые выпуклые рубцы, напоминающие присосавшихся к телу личинок. Создавалось ощущение, что Санчеса разрезали на куски, а потом не слишком умело сшили.

Порой Самуэля поражала бесцеремонность Марио, равнодушие к условностям, свойственные, скорее, землякам конголезца. Но больше всего Самуэля возмущала всеядность друга. С тех пор как Мисумба стал начальником порта, когда начал сносно зарабатывать, он категорически отказался от традиционной еды, которую и раньше не жаловал, предпочитая средиземноморскую кухню. А уж блюда из насекомых, из мяса дикобраза и бегемота… Он считал, что это для туристов и жителей хижин с городских окраин. Однажды Самуэль собственными глазами видел, как колумбийцу предложили на одном из мероприятий жареную саранчу, и тот спокойно принялся есть, продолжая разговаривать со своим собеседником, полицейским офицером, отвечавшим за безопасность порта.

Конголезца и сейчас передернуло при одном только воспоминании. Марио буркнул что-то вроде «привет» и прошел мимо в свою комнату одеваться.

Пока Самуэль его дожидался, в гостиную с подносом вошла Джиневра. Она беспрестанно ворчала, накрывая на стол. Мисумба в который раз удивился, почему Санчес терпит такую прислугу, и брезгливо покосился на тарелки. Но саранчи там не увидел – чикванго[2] и баранина с инжиром, традиционно и простовато. Не из-за бедности, а из-за непритязательности колумбийца.