Я был на борту корабля, который брали на абордаж пираты. Они, а среди них были и женщины, забрались на борт. Но силой моего желания их удалось одолеть. В любом случае в следующей сцене уже решалась их судьба. Всех их должны были убить: расстрелять и сбросить в воду. Я возражал, но не из человеколюбия. Жаль было, что женщин убивали, так и не насладившись ими. Со мной согласились. Я вошел в каюту – низкую переговорную, какие бывают на средних размеров пароходах, – где держали в плену пиратов. Они сидели в доисторической тишине. Мужчины, крепко связанные, были одеты в старинные одежды. Перед каждым лежал на столе заряженный пистолет. Красоток было, наверное, пятеро, все одеты по-современному. Я отчетливо помню двух. Одна – немка. Она была в точности, что называется, дамой полусвета: в красном платье, с пергидрольными волосами барменши, немного полноватая, но довольно хорошенькая, в профиле ее было что-то овечье. Другая была совсем юной очаровательной мулаткой, одетой довольно просто – в коричневое вязаное платье из шерсти, какие можно увидеть в Гарлеме. Женщины вышли в соседнее помещение, и я велел им раздеться. Они повиновались – дама полусвета сделала это немедленно. Но мулатка отказалась. «Это стиль института, – сказала она по-английски, – а не цирка». Когда я спросил ее, о чем речь, она пояснила, что жизнь в цирке, каковую она ведет, настолько обыденна, что обнаженное тело никого не интересует. А в моем окружении, мол, всё по-другому. Поэтому моя сестра (= L) не упускает возможности продемонстрировать свое тело как можно откровеннее».

Мы шли, Агата, мама и я, по горной тропе из красноватого песчаника, знакомого мне по Аморбаху. Но мы были на западном побережье Америки. Слева внизу простерся Тихий океан. В какой-то момент тропа, кажется, стала круче или даже непроходимой. Я решил поискать дорогу правее, среди уступов и кустарника. Сделав несколько шагов, я вышел на большое плато. Я думал, что нашел дорогу. Но вскоре обнаружил, что растительность повсюду скрывает самые крутые скалы и нет никакого способа добраться до простирающейся вглубь материка равнины, которую я по ошибке принял за часть плато. Там, с пугающей регулярностью, я видел группы людей с инструментами, возможно землемеров. Я поискал дорогу обратно, к первой тропинке, и нашел ее. Когда я вернулся к матери и Агате, дорогу нам перешла смеющаяся пара, негры: он – в свободных клетчатых брюках, она – в сером спортивном костюме. Мы продолжили путь. Вскоре мы встретили чернокожего ребенка. Должно быть, мы находимся недалеко от поселения, сказал я. Там было несколько хижин или пещер, высеченных в песчанике или вырубленных в горе. В одну из них вели ворота. Мы прошли через ворота и, охваченные радостью, остановились на площади перед резиденцией Бамбергов. – Старый рынок Шнаттерлох в Мильтенберге.

В мой первый вечер в Лос-Анджелесе мне приснилось, что я иду на свидание в кафе – в Париже? – с девушкой самых легких нравов. Она опаздывала. Наконец меня позвали к телефону в будке. Я крикнул в трубку: «Ты идешь наконец?» – и еще что-то интимное. Мне ответил по-английски приглушенный голос издалека: «Это профессор Макайвер». Он желает рассказать мне что-то очень важное о курсах института. Он произнес также что-то вроде «недоразумение» по-немецки. Что он сообщил далее, я не разобрал, еще слишком поглощенный мыслями о девушке, да и голос его доходил слишком невнятно.

На Унтермайнкай во Франкфурте я застал парад арабской армии. Я попросил короля Али Фейсала пропустить меня, и он дал разрешение. Я вошел в красивое здание. После некоторых непонятных процедур меня направили на другой этаж, к президенту Рузвельту, у которого там был небольшой кабинет. Он очень тепло меня встретил. Но тоном, каким разговаривают с детьми, он сказал, что мне не нужно постоянно быть начеку и я могу спокойно взять книгу. Сменялись всевозможные посетители, едва ли занимая мое внимание. Наконец появился высокий загорелый мужчина, и Рузвельт представил меня ему. Это был Кнудсен. Президент объяснил, что теперь пойдет речь о делах оборонного ведомства и он вынужден попросить меня выйти. Но мне непременно нужно было увидеть его снова. На маленьком исчерканном клочке бумаги он написал свое имя, адрес и номер телефона. – Лифт доставил меня не к выходу на первый этаж, а в подвал. Там-то и таилась самая большая опасность. Если бы я остался в шахте, лифт меня раздавил бы; если бы я спасся, забравшись на возвышение вокруг (я едва дотягивался), я бы запутался в тросах и кабелях. Кто-то посоветовал мне попробовать другое возвышение, находящееся неизвестно где. Я сказал что-то о крокодилах, но последовал совету. И тут появились крокодилы. У них были головы необыкновенно прелестных женщин. Одна из них успокоила меня, сказав, что быть съеденным совсем не больно. Чтобы облегчить мне это, она заранее пообещала мне прекраснейшие вещи.

Я был с мамой на постановке «Мейстерзингеров». Весь сон разворачивался по ходу действия, хотя невнятные события на сцене не имели никакого отношения к сюжету Вагнера, лишь однажды мне показалось, что я узнаю второй акт. Мы сидели в первом ряду одной из больших лож балкона просцениума. В глубине ложи собралась большая группа людей, в которых я узнал франкфуртских патрициев. Они подняли шум в адрес высокого и ухоженного, с богатырской грудью, мужчины во фраке, стоявшего в партере у самой ложи. Я почувствовал себя обязанным присоединиться к шуму и выкрикнул какое-то весьма оскорбительное ругательство в лицо этому господину. Он тут же выделил меня среди своих врагов и крикнул, чтобы я спустился, если осмелюсь. Я ответил, что не буду драться с таким самозванцем, но это прозвучало малоубедительно. Патриции устремились вниз по ступенькам ложи и набросились на господина. Однако нарядная публика перестала испытывать ко мне благосклонность, так что я счел необходимым, с согласия матери, на время покинуть ложу. Большая лакуна. Потом сон продолжился, но я уже обнаруживаю себя спрятавшимся в ложе. Второй акт. Когда я уходил, среди знакомых моих появилась богатая надменная девица. Она упрекнула меня за господина во фраке. «Вы же непременно знаете его. Это Х, директор банка».

Мне приснилось, что меня должны распять. Распятие должно было состояться в Бокенхаймер-Варте, неподалеку от университета. Весь процесс не вызывал у меня ни малейшего страха. Бокенхайм напоминал воскресную деревню, мертвенно-тихую, словно покоящуюся под стеклом. Я вглядывался во всё, двигаясь к месту казни, с обостренным вниманием. Ибо надеялся в этот свой последний день почерпнуть из внешнего облика вещей что-то определенное о потусторонней жизни. В то же время я втолковывал себе, что нужно остерегаться поспешных выводов. Не следует обольщаться, приписывая объективную истину религии, по-прежнему исповедуемой в Бокенхайме, только потому, что там всё еще преобладало простое товарное производство. Кроме того, я беспокоился, отпустят ли меня в вечер распятия на торжественный, необычайно изысканный ужин, куда я зван; я с нетерпением ждал этого ужина.

Сон был – или, допускаю, оглядываясь назад, казался мне – длинной, невероятно запутанной детективной историей, в которую я сам был вовлечен. Я позабыл его. Припоминаю только концовку. Я с Агатой, у которой три самых важных улики по делу. Это брошь, кольцо с бриллиантом и дешевая маленькая репродукция – возможно, медальон – известной картины (Гейнсборо или Рейнольдса?), изображающей маленького ребенка в голубом костюме и белом парике. Возможно, это было как-то связано с мыльными пузырями. Увидев эти три улики, я успокоился: они доказывали суду мою невиновность. Затем я присмотрелся к ребенку повнимательнее и, к своему неописуемому ужасу, обнаружил, что это я сам в детстве. И это доказывало мою вину, а именно то, что я и был этим ребенком – или ребенком вообще? Я даже не стал отрицать, а сразу сказал Агате, что есть только два выхода: немедленно бежать и спрятаться – или самоубийство. Она была твердо убеждена, что есть только последний вариант. От страха и отвращения я проснулся.