[C 2, 1]

Можно реконструировать город и по его fontaines [246]: «Несколько улиц сохранили эти названия, хотя самый знаменитый из них – Ключ Любви, что находился неподалеку от торговых рядов, – иссяк, исчерпан, стерт с лица земли, не оставив после себя никаких следов. Другое дело со звучащим источником, название, которое было дано улице Говорящего Ключа, или с тем колодцем, который кожевник Адам-Эрмит выкопал в квартале Сен-Виктор; нам известны другие улицы со словом «колодец» (Puits) в названии – Пюи-Моконсей, Пюи-де-Фер, Пюи-де-Шапитр, Пюи-Сертен, Бон-Пюи, наконец, улица дю Пюи, которая сначала называлась улицей Бу-дю-Монд, а потом стала тупиком Сен-Клод-Монмартр. Платные колодцы, колодцы с подъемными устройствами, водоносы превратятся скоро в общедоступные источники воды, и наши дети, для которых вода будет свободно доставляться на верхние этажи самых высоких парижских домов, будут удивляться, что мы так долго сохраняли эти примитивные средства удовлетворения одной из самых властных потребностей человека». Maxime du Camp. Paris. Ses organes, ses fonctions et sa vie. 1875. V. P. 263 [247].

[C 2, 2]

Иная топография, задуманная не архитектурно, а антропоцентрически, показала бы нам разом самый тихий квартал, отдаленный 14-й округ, в его истинном свете. По крайней мере, так его видел писатель Жюль Жанен [248] сто лет назад. Тот, кто в нем родился, мог вести самую насыщенную, самую отчаянную жизнь, ни разу его не покидая. Ибо в нем одно за другим теснятся все здания, уготованные для социальных бедствий, пролетарской нужды: родильный дом, больница для подкидышей, лазарет, знаменитая Санте – огромная парижская тюрьма и эшафот. По ночам на укромных узких скамейках – не на комфортных скамейках в скверах – можно увидеть мужчин, растянувшихся для сна, словно в зале ожидания на полустанке в этом ужасном путешествии.

[C 2, 3]

Существуют архитектурные эмблемы торговли: ступеньки ведут к аптеке, магазин сигар захватил угол улицы. Торговля умеет использовать порог: перед пассажем, катком, купальней, железнодорожной платформой стоит, этакой берегиней порога, курица, автоматически откладывающая оловянные яйца со сластями внутри, рядом с ней – автоматическая гадалка, перфоратор, с помощью которого наше имя штампуется на оловянной ленточке, которую судьба повязывает нам на шею.

[C 2, 4]

В старом Париже казни (например, через повешение) совершались публично, на улице.

[C 2, 5]

Роденберг говорит о «стигийском существовании» некоторых ничего не стоящих бумаг – например, акций фонда «Mirès», – которые продаются мелкими жуликами (petite pègre) на бирже в надежде на «будущее воскрешение в соответствии с ежедневными шансами». Julius Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 102–103 [249].

[C 2a, 1]

Консервативная тенденция парижской жизни: еще в 1867 году один предприниматель задумывал пустить по Парижу пятьсот паланкинов.

[C 2a, 2]

О мифологической топографии Парижа: какой характер придают ему ворота. Важна их двойственность: ворота пограничные и триумфальные. Загадка межевого камня внутри города, который когда-то обозначал место, где город заканчивается. – С другой стороны – триумфальная арка, ставшая сегодня островком безопасности. Из опыта порога развились ворота, преображающие тех, кто проходит под их сводом. Триумфальная арка обращает вернувшегося полководца в героя-триумфатора. (Является ли рельеф на внутренней стене арки нелепицей? классицистическим недоразумением?)

[C 2a, 3]

Галерея, ведущая к Матерям [250], сделана из дерева. Дерево, даже после глубоких преобразований, трансисторически проступает в образе большого города вновь и вновь, создает посреди современного уличного движения – в деревянных заборах, досках, уложенных поверх разрушенных подземных частей сооружений, – образ его сельской первозданности. → Железо →

[C 2a, 4]

«Это мрачно обступающий сон северных улиц большого города, не только Парижа, но, возможно, и Берлина, и лишь мимоходом знакомого мне Лондона, мрачно спускающиеся сумерки, без дождя, но промозглые. Улица сужается, дома справа и слева смыкаются, наконец, она превращается в пассаж с тусклыми стеклянными стенами справа и слева, стеклянный коридор: это отвратительные винные забегаловки с поджидающими официантками в черных и белых шелковых блузках? здесь пахнет пролитой кислятиной. Или это ярко раскрашенные коридоры борделя? Но стоит пройти дальше, и по обе стороны – маленькие, в цвет летней листвы, двери и деревенские ставни, жалюзи, и разве не сидят там почтенные старушки за пряжей, а за окнами, подле немного чопорных комнатных растений, словно в крестьянских садах, но всё же в прелестной комнате, – светлые девицы, и не раздается ли пение: „Одна прядет шелк…“?» Франц Хессель, рукопись. (Ср.: Стриндберг «Злоключения лоцмана».)

[C 2a, 5]

Перед входом – почтовый ящик: последняя возможность подать знак миру, который покидаешь.

[C 2a, 6]

Подземная пешеходная экскурсия по канализации. Популярный маршрут: Шатле – Мадлен.

[C 2a, 7]

«Руины Церкви и Аристократии, Феодализма и Средних веков являют собой нечто возвышенное и поражают сегодня воображение изумленных, потрясенных победителей; но руины Буржуазии превратятся в омерзительные отбросы из картона, гипса, малеванных картинок». Le diable à Paris. P. 18. (Balzac. Ce qui disparait de Paris.) [251] → Коллекционер →

[C 2a, 8]

…В наших глазах всё это и есть пассажи. Но ничем подобным они не были. «Ибо только сегодня им угрожает кирка, когда они действительно стали святилищами культа эфемерного, когда они сложились в фантомный пейзаж проклятых утех и профессий, непостижимых вчера и неведомых для завтра». Louis Aragon. Le paysan de Paris. P. 19 [252]. → Коллекционер →

[C 2a, 9]

Внезапно ожившее прошлое города: освещенные окна в преддверии Рождества сияют так, будто они всё еще горят с 1880 года.

[C 2a, 10]

Сон – это земля, в которой отыскиваются находки, свидетельствующие о праистории XIX века. → Сновидение →

[C 2a, 11]

Причины упадка пассажей: расширение тротуаров, электрическое освещение, запрет проституции, культура открытого воздуха.

[C 2a, 12]

Возрождение архаической драмы греков на дощатых прилавках базара. Префект полиции разрешает на этих подмостках только диалоги. «Этот третий персонаж хранит молчание по милости префекта Парижа, разрешившего диалоги только в так называемых ярмарочных театрах». Gerard de Nerval. Le cabaret de la Mère Saguet. P. 259–260 [253]. («Бульвар дю Тампль прежде и сегодня».)

[C 3, 1]

Перед входом в пассаж – почтовый ящик: последняя возможность подать знак миру, который покидаешь.

[C 3, 2]

Город только на первый взгляд однороден. Даже его название звучит по-разному в разных частях. Нигде, разве что в сновидениях, нельзя глубже [ursprünglicher] постичь феномен границы, чем в городах. Познать их – значит познать те межевые линии, которые проходят вдоль железнодорожных эстакад, через частные домовладения на территории парка, вдоль берега реки; значит познать эти рубежи вместе с анклавами различных территорий. Как порог, тянется граница через улицы; новый район начинается шагом в пустоту; как будто человек ступил на низкую ступеньку, которую не разглядеть.