– Нет. Вам ещё статьи медицинские с итальянского переводить. Нас Минздрав ждёт, а вы всё тормозите! Вон отсюда! Никаких отгулов! Повадились халтурить, мамашки! – грубо отвечает Лев Юрьевич и продолжает читать газету.

Вот… Хам!

– Хорошо, – произношу я и выхожу из кабинета начальника.

Что же… Если он не дал мне отгул – это не значит, что я оставлю Веронику мучиться в детском саду до конца дня. Поэтому я спешно покидаю наш небольшой офис, занимающийся переводом иностранных медицинских статей, сажусь в такси и еду в детский сад.

Там меня уже ждёт моя девочка, которая одиноко сидит на скамеечке на входе в группу.

– Мама, – жалостно она тянет ко мне ручки.

– Привет, Солнышко, – целую дочку в лоб, – Ты почему тут одна?

– Вопитательница ушла, – вздыхает Вероника, – Она сказяла, что не будет тут сидеть со мной.

От услышанного я впадаю в шок – оставить одну трёхлетку, которая плохо себя чувствует? С ума сойти… Но с этим разберёмся потом.

Подхватываю дочурку на руки, одновременно строча воспитательнице сообщение, что я её забрала.

– А куда мы сейчас? – спрашивает дочурка.

– Поедем в детскую поликлинику, – отвечаю я, ища ближайшие больницы, которые могут принять нас без записи.

Разумеется, в государственной поликлинике всё по талонам. И, разумеется, этих талонов нигде нет. Поэтому заказываю такси до ближайшей частной детской клиники – отзывы у неё хорошие, да и рейтинг тоже высокий…

***

В просторном светлом холле нас встречает приятная молодая девушка-администратор.

– Здравствуйте, вы по записи? – доброжелательно смотря на нас, спрашивает она.

– Простите, нет… Дочери резко стало плохо, вы – единственная клиника поблизости, где, как я поняла, можно попасть на приём без записи, – сбивчиво произношу я.

– Хм, свободных врачей сейчас, к сожалению, нет, – смотрит девушка-администратор в монитор компьютера.

– Ох…

– Но, подождите… Присядьте на минуточку, – девушка берёт в руки телефон. – Алло, тут такая проблема… Маленькой девочке нужен врач. Болит живот и температура. Сколько лет?

– Три года, – тихо произношу я.

– Три года, – повторяет мои слова девушка. – Да, хорошо. Я передам.

– Что такое? – взволнованно спрашиваю я.

– Вас примут, только… Вам придётся подождать минут десять, хорошо?

– Да! Куда нам пройти?

– Прямо по коридору и налево.

– Спасибо! – горячо благодарю администратора, вошедшего в положение, и направляюсь в указанном направлении.

Только вот, вместо привычного больничного коридора мы с Вероничкой оказываемся, почему-то, в административном крыле.

– А доктол холоший? – испуганно съёжившись, спрашивает меня дочка.

– Конечно, хороший, родная… Всё будет хорошо, – целую девчушку в горячий лобик.

Внезапно в конце коридора раздаётся мужской голос и громкие шаги.

– Да, я понял. Сейчас, тут… Ребёнка принять надо… Да, давно не практикую… Ну и что?! Я изверг что-ли – отказать ребёнку в помощи?! Я прежде всего – врач, а потом уже всё остальное.

Голос кажется мне смутно знакомым.

А по мере того, как шаги становятся ближе, я всё больше осознаю, что это за голос и кому он принадлежит.

По спине пробегает холодок.

И через секунду я вижу его… Человека, растоптавшего мою веру в любовь. Мужчину, разбившего моё сердце и отказавшийся от дочери ещё до её рождения.

Константин Дубровский.

Он резко останавливается при виде меня.

– Ты? – растерянно спрашивает он.

О, нет…

Ирина

На мгновение я словно выпадаю из реальности. После – цепенею и впадаю в ступор. В следующий момент мне хочется схватить дочь и убежать.

Убежать как можно дальше отсюда.

Но… Едва мои руки касаются горячего тела дочурки, я застываю на месте.

Другого шанса на получение медицинской помощи прямо сейчас у нас просто нет…

Что он тут делает? Администратор не сказала, кто именно будет осматривать дочку.

На обычного врача Дубровский сейчас не похож точно. Дорогущий костюм. Часы, которые стоят, как квартира в Москве.

Ни за что не поверю, что он оставил все дела и заделался педиатром. Вероятно, я по иронии судьбы оказалась в его клинике.

Клинике своего бывшего!

Испуганно смотрю в глубокие глаза этому высокому, статному, холодному красавцу, застывшему в изумлении в нескольких метрах от меня.

В моей голове за долю секунды проносится ворох мыслей. Он ведь увидит документы Ники… Хорошо, что я дала ей отчество моего отца и свою фамилию…

О, Господи! Что за жестокие шутки судьбы?! Почему он?!

Почему сейчас…

Дубровский ведь может всё понять по дате её рождения, он ведь не идиот! Но…

С чего я обязана говорить, что это его ребёнок? Ему это знать в принципе противопоказано!

Вероника моя. Моя и только моя.

Ничья больше.

– Ты? – повторяет свой вопрос Дубровский, пристально смотря на меня.

– Мы… Мы разве виделись раньше? – решаю выбрать стратегию, словно не знаю Дубровского.

Словно не он поставил меня перед выбором: он или аборт! Словно не его дочь сидит у меня на коленях и играет с прядью моих волос!

Я думала, что мой вопрос вызовет у мужчины гнев, но… Вместо этого он просто осматривает нас с дочерью с ног до головы и резко произносит металлическим голосом:

– За мной в кабинет, – Дубровский разворачивается и уходит.

На его лице не дрогнул ни один мускул… Ни одной эмоции не проявилось на его лице, пока мы смотрели друг на друга.

И лишь кулаки, то сжимающиеся, то разжимающиеся, сейчас выдают его внутреннее напряжение.

Он ведь узнал меня… И знает, что я тоже его узнала. Потому что несколько секунд испуганно пялилась на него, как дурочка!

Пока несу дочку на руках, идя следом за Дубровским, сердце простреливает волнением. А если…

Что, если он захочет навредить моему ребёнку? Он ведь так решительно отправлял меня на аборт…

Перед выбором поставил. Хотя по факту, выбора у меня не было. Как я могла пожертвовать ребёнком ради того, кто этого самого ребёнка хотел убить ещё до рождения?

Кем надо быть, чтобы согласиться на подобное?!

Дочь, кажется, считывает мои эмоции.

– Мама, всё холошо? – спрашивает она, глядя мне в глаза.

Чёрт… Её глазки один-в-один, как у отца… Сердце больно сжимается, а по спине пробегает волна холодка.

– Всё в порядке, родная, – целую дочку в горячий лобик. – Ты-то как?

– Не знаю, – вздыхает девчушка и зарывается в мои волосы.

Конечно, не знает. Деткам в три года сложно сказать, что они чувствуют. Тут и без разговоров всё ясно – лоб горячий, глазки стеклянные, температурные.

– Проходите, – внезапно раздаётся голос Дубровского, который открывает перед нами двери своего кабинета.

– Спасибо, – шепчу я, немного робко ступая за порог.

– Присаживайтесь, – мужчина одним резким, уверенным движением, оказывается напротив нас в кресле. – Какие жалобы?

– Из садика позвонила воспитательница… Высокая температура и живот болит, – сбивчиво отвечаю я, встревоженно глядя на дочку.

Где-то в районе солнечного сплетения чувствую неприятную тяжесть. Словно канат нервов, расположенный в этой области, оказался очень сильно натянут и сейчас он вот-вот разорвётся от напряжения.

Руки мои предательски дрожат.

Вижу, что Дубровский тоже напряжён – это видно по тому, как на его лице напрягаются желваки. Он изучающе рассматривает девочку. Пристально, внимательно.

А у меня в мыслях только одно: “Хоть бы он не догадался!”

– Сколько лет девочке? – мужчина протягивает мне градусник.

– Два с половиной, – сбивчиво отвечаю я, слегка преуменьшая реальный возраст Вероники.

На самом деле ей два и восемь. Но… Так бы он точно сразу всё понял. А этого мне хочется меньше всего.

– Что же, давайте я посмотрю девочку, – строго произносит Дубровский, почему-то, с грустью глядя на ребёнка. – Как тебя зовут?