«Письма русского путешественника» печатались в «Московском журнале» (1791–1792), издание которого Карамзин предпринял по возвращении из — за границы. Наряду со стихами и прозой в журнале систематически помещались разборы новых книг, рецензии на спектакли. Благодаря широте и богатству содержания «Московский журнал» занял видное место в истории русской литературы и театральной критики. Немалую роль он сыграл в ознакомлении русского читателя с выдающимися классическими произведениями и новинками зарубежной литературы. О широком диапазоне литературных интересов издателя свидетельствует то, что выход немецкого перевода древнеиндийской «Шакунталы» побудил Карамзина напечатать в «Московском журнале» переведенные им сцены из пьесы Калидасы.
В «Московском журнале» появилась и повесть Карамзина «Бедная Лиза» (1792), с восторгом принятая современниками. В основу ее положен сюжет, широко распространенный в литературе сентиментализма: трогательная и трагическая судьба соблазненной молодым дворянином чистой душой девушки из крестьянской среды. Поэтический образ Лизы обрисован Карамзиным как воплощение трудолюбия, скромности, бескорыстной, бесхитростной доверчивости и самоотвержения. Писатель стремится тонкими штрихами передать постепенное развитие в ее душе чувства любви к Эрасту, возрастание этого чувства от робкой привязанности до пылкой страсти. Сложнее характер Эраста. Не злодей и не коварный соблазнитель, Эраст — человек умный и добрый, но ветреный и малодушный. «Он читывал романы, идиллии; имел довольно живое воображение и часто переселялся мысленно в те времена (бывшие или не бывшие), в которые, если верить стихотворцам, все люди беспечно гуляли по лугам, купались в чистых источниках, целовались, как горлицы, отдыхали под розами и миртами и в счастливой праздности все дни свои провождали. Ему казалось, что он нашел в Лизе то, чего сердце его давно искало». Душевная красота Лизы и ее чистая любовь оказали на Эраста, привыкшего к «презрительному сладострастию», на минуту облагораживающее воздействие. Но хватило этого воздействия ненадолго, так как по самой своей природе Эраст не способен к сильному и глубокому чувству. Рассказывая о последнем свидании Лизы и Эраста и о его трусливой попытке откупиться от Лизы ста рублями, которые он кладет ей в карман, выпроваживая из своего кабинета, автор пишет: «Сердце мое обливается кровию в сию минуту. Я забываю человека в Эрасте — готов проклинать его, — но язык мой не движется — смотрю на небо, и слеза катится по лицу моему». Эраст «был до конца жизни своей несчастлив», узнав о гибели Лизы, бросившейся в пруд, и считал себя ее убийцей. Осуждая героя, автор оправдывает его несовершенством человеческой природы, мечтает о примирении Лизы и Эраста за гробом.
Лаконизм повествования, тонкость художественного письма, умение сделать читателя соучастником переживаний героев, одухотворенность и лиричность то мрачного, оссианского, то радостного весеннего или бурного и грозного пейзажа, созвучного чувствам автора и персонажей повести, сложность психологического рисунка — все это было ново для русского читателя. Повесть Карамзина воспринималась как быль (так же, как это было в Германии со «Страданиями юного Вертера» Гете): окрестности Симонова монастыря, где жила и погибла Лиза, «Лизин пруд» стали надолго любимым местом паломничества образованной дворянской публики.
Прозаические опыты Карамзина по жанровой структуре не повторяли друг друга. Среди них — и образцы бессюжетной лирической прозы («Деревня», 1791; «Цветок на гроб моего Агатона»); несколько вариантов любовно — психологической повести из современной жизни («Юлия», 1796; «Бедная Лиза»); ироническая повесть — сказка («Прекрасная царевна и щастливый Карла»); и таинственный рассказ — миниатюра с элементами преромантической готики («Остров Борнгольм», 1794); и полная романтической экзотики, бурная, мелодраматическая «Сиерра — Морена» (1795); и философско — психологический очерк, построенный на контрастном сопоставлении двух разных характеров («Чувствительный и холодный», 1803); и написанная от первого лица сатира на тип современного дворянина с сухой и извращенной душой и сердцем («Моя исповедь», 1802); и сентиментально — умиленное повествование о кротком и трудолюбивом безвестном русском герое, всегда довольном своей участью и проникнутом верой в благость Провидения «благодетельном поселянине» («Фрол Силин», 1791; в повести ярко сказывается консервативная позиция Карамзина в крестьянском вопросе); и незавершенный опыт романа о «сентиментальном воспитании» типичного героя эпохи («Рыцарь нашего времени», 1802–1803); и две — разные по типу — исторические повести («Наталья, боярская дочь», 1792, и «Марфа — посадница», 1803). Это разнообразие прозаических жанров было результатом сознательного стремления Карамзина — реформатора усвоить отечественной словесности разные типы повествования. Пейзажные зарисовки, лирические медитации, элегии в прозе делают достоянием его прозы мотивы, которые прежде были исключительным владением поэзии. Большое значение приобретают сложные перифразы, психологические эпитеты, лексические и синтаксические повторы, звукопись, приемы музыкально — ритмического построения. В природе и человеке подчеркивается то мирное, идиллическое, то скорбно — меланхолическое начало. Причем восхваление естественности, простоты и чувствительности не чуждо манерности, социальной позы.
Искусство Карамзина — прозаика — искусство акварелиста. Избегая широкого охвата явлений, обилия деталей, разработанного, последовательного фабульного развития, ограничивая каждый раз повествование небольшой, искусно выбранной сценической площадкой и всего лишь одним — двумя главными героями, Карамзин — повествователь стремится к одухотворенности повествования, его несколько условной поэтичности, тщательной проработке каждого штриха. Графическую тонкость письма, нежные акварельные краски он искусно соединяет со своеобразной «музыкальностью» произведения, все элементы которого проникнуты единым эмоциональным началом и как бы настроены по одному камертону.
В молодые годы переводчик Лессинга и Шекспира, сам Карамзин не пишет для сцены. Он предпочитает лирическую прозу и повесть, рассчитанные на уединенное чтение и размышление. Но в то же время вслед за «Московским журналом» Карамзин основывает в 1802–1803 гг. надолго ставший лучшим русским литературным журналом «Вестник Европы». Появившиеся здесь критические, публицистические, исторические статьи и фрагменты Карамзина подготовили вторую его, полную возвышенной национально — патриотической гражданской патетики повесть «Марфа — посадница, или Покорение Новагорода» — на тему о взятии Новгорода Иваном III, трагическом столкновении последней республиканки, верной своему долгу жены и матери и молодого самодержца.
Венцом деятельности Карамзина — писателя и историка стала многотомная «История государства Российского» (опубл. 1816–1829). «История» Карамзина познакомила несколько поколений русских читателей с отечественной историей, содействовала процессу становления в стране национального самосознания в годы, предшествовавшие восстанию декабристов. Несмотря на то что она вызвала недовольство и возражения декабристской молодежи (в том числе молодого Пушкина) из — за своей монархической тенденции, «История» Карамзина была для того времени не только школой критики источников и вообще важной вехой в развитии национальной исторической мысли, она имела большое воспитательное значение и явилась одним из первых опытов многостороннего, шекспировского по духу изображения главнейших характеров и событий русской истории от ее истоков до начала XVII в.
И в прозе, и в стихах (шутливая поэма «Илья Муромец», баллада «Граф Гваринос», «Осень», «Меланхолия») Карамзин стремился устранить разрыв между языком письменным, книжным и разговорным языком «хорошего» общества.
Языковая реформа Карамзина противостояла ломоносовскому принципу «трех штилей». Отвергая архаизированный высокий слог классической трагедии и оды, как и бытовое просторечие низкого, Карамзин ориентировался на единый для всех литературных жанров «средний» слог. Однако, хотя Карамзин значительно обогатил русскую лексику и семантику новыми смысловыми оттенками, новыми словами и понятиями, разработанные им языковые формы оставались оторваны от народной речи. Нормой для Карамзина служил разговорный язык образованного общества, язык дворянской интеллигенции, и это делало его языковую реформу половинчатой и ограниченной. Неотшлифованный, повседневный бытовой язык народа представлялся Карамзину грубым и непоэтичным. Сильные и слабые стороны его позиции раскрыла полемика о «старом» и «новом слоге», разгоревшаяся в первом десятилетии XIX в.
