Из стихотворных комедий этих десятилетий, продолжавших традиции классицизма, наиболее значительны «Хвастун» (1784 или 1785) и «Чудаки» (1790) Я. Б. Княжнина, переводчика комедий Гольдони, и написанная не позднее 1794 г., но напечатанная и поставленная в 1798 г. «Ябеда» В. В. Капниста (1757 или 1758–1823). Особенно остра по общественно — политическому звучанию «Ябеда», где с необычайной наглядностью обнаружены скрытые пружины тогдашнего судопроизводства. Длительная тяжба, которую пришлось вести самому Капнисту, помогла ему на своем опыте изучить судебные порядки самодержавно — крепостнической России. Острота их критики сделала комедию Капниста непосредственной предшественницей гоголевского «Ревизора».
Сентиментализм. Карамзин
Последнее десятилетие XVIII в. — время расцвета сентиментализма и зарождение преромантизма в России.
Проникновение в русскую литературу элементов сентиментализма начинается уже в 60–70‑х годах. Особенно заметно оно в творчестве М. М. Хераскова и поэтов его круга, объединившихся в московском университетском журнале «Полезное увеселение» (1760–1762). В 70‑х годах Михаил Никитич Муравьев (1757–1807), провозглашая идеал внутренней свободы человека («Того лишь, кто владеть умеет сам собою, // Зову свободным я»), признает, что в нем самом заключен источник и его бед, и его счастия. Гражданской поэзии классицизма и его «громкости» предвестники сентиментализма противополагают идеал нравственного воспитания личности, поэзию «тихого» покоя и мечтательного уединения. Богатой питательной почвой для сентиментализма явилось увлечение масонством. В русле идей сентиментализма развивается в творчестве того же Муравьева и других поэтов и прозаиков конца XVIII в. русский оссианизм, сочетающий в себе поэзию мечтательного уединения и овеянный меланхолией героико — патриотической культ противопоставленного убогому настоящему великого исторического прошлого.
Наиболее выдающимся деятелем русского сентиментализма был Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) — теоретик этого литературного направления, практически развивший его принципы в своих произведениях.
Ранний период творчества Карамзина связан с кругом Новикова. В годы, когда Новиков арендовал университетскую типографию и возглавлял Типографическую компанию, он привлек Карамзина к сотрудничеству в качестве переводчика, поручил ему редактирование первого в России специального журнала для детей «Детское чтение» (1785–1789).
Мистические идеи масонства, с деятелями которого общался Карамзин в это время, остались ему чужды. Но он разделял интерес своих друзей из круга масонов к проблемам этическим, их стремление к внутреннему самопознанию и нравственному самоусовершенствованию. В то же время уже с молодых лет Карамзин испытал воздействие философских и эстетических идей английского, французского и немецкого Просвещения. Он верил «в изящность законов чистого разума», усвоил учение просветителей о внесословной ценности личности. Культура, просвещение навсегда стали в глазах Карамзина «палладиумом благонравия».
«Республиканец в душе», Карамзин переводит на русский язык шекспировского «Юлия Цезаря» (1787) и трагедию Лессинга «Эмилия Галотти» (перевод напечатан в 1788 г.), увлекается в молодые годы ораторами Французской буржуазной революции. Относя ее к «таким явлениям, которые определяют судьбы человечества», Карамзин внимательно следит за развертыванием событий во Франции вплоть до эпохи якобинской диктатуры, которую он переживает болезненно и под влиянием которой испытывает глубокий внутренний кризис. В письмах — «Мелодор к Филалету» и «Филалет к Мелодору» (1793–1794) — сказалось трагическое разочарование писателя в идеалах Просвещения. «Век просвещения! Я не узнаю тебя — в крови и пламени не узнаю тебя, среди убийств и разрушения не узнаю тебя!» — восклицает Мелодор. В ответ на его сетование Филалет горестно призывает искать «источника блаженства в собственной груди нашей».
Утверждая вслед за Руссо, автором «Общественного договора», что республика — лучшая форма правления для малых стран, Карамзин отныне твердо отстаивает благотворность для России и для крупных государств вообще монархии как гарантии прочного общественного порядка. Он признает прочными лишь те изменения государственного и общественного уклада, которые осуществляются мирно, «неприметным действием времени», «посредством медленных, но верных, безопасных успехов разума, просвещения, воспитания, добрых нравов».
Карамзин — художник формировался под широким влиянием западноевропейской культуры. Впервые он выступил в печати с переводом идиллии С. Геснера «Деревянная нога». Особенно сильным было воздействие, оказанное на Карамзина творчеством Руссо.
Эстетика и поэтика классицизма в России, как и на Западе, имели иерархический характер. «Высокими» жанрами искусства слова поэты и теоретики классицизма считали в первую очередь стихотворство и ораторское красноречие. Первым из признанных и авторитетных русских писателей XVIII в. Карамзин избирает главной областью своей творческой деятельности прозу, желая поднять ее в России на уровень высших достижений прозы европейской, сделать ее предельно гибкой, высокоодухотворенной и поэтичной, способной не только изображать все богатство явлений внешнего мира, но и передавать «музыку души» — сложные оттенки человеческих чувств и настроений.
Карамзин — просветитель оспаривал в статье «Нечто о науках, искусствах и просвещении» мнение женевского философа о пагубном влиянии наук и искусств на развитие человечества. Но это не мешало ему находить, что «в самых заблуждениях» Руссо «сверкают искры страстного человеколюбия». С горячим восхищением Карамзин относился к Ариосто, Шекспиру, Т. Мору, Ричардсону, Руссо, Стерну, Юнгу, Гольдони, Гердеру, Гете. Его знание европейской культуры — литературы, философии, общественной мысли — носило подлинно энциклопедический характер.
Основной пафос эстетики Карамзина выражает статья «Что нужно автору?» (1793). Объявляя здесь чувство главным двигателем творческого процесса, Карамзин заявляет, что только «доброе, нежное сердце», воодушевленное «желанием всеобщего блага», сочувствием «всему горестному, всему угнетенному, всему слезящему», дает писателю право браться за перо. И памятуя, что в любом произведении писатель пишет вольно или невольно «портрет души и сердца своего», он должен прежде всего спросить себя, «наедине, без свидетелей, искренно: каков я?». «Дурной человек не может быть хорошим автором».
Личность автора — благородного и чувствительного человека, писателя — сентименталиста — неизменно присутствует в произведениях Карамзина. В этом отношении особенно примечательны «Письма русского путешественника» (первая часть напечатана в 1791 г.), явившиеся итогом длительного пребывания за границей (с мая 1789 по сентябрь 1790 г.) и надолго ставшие образцом для многочисленных позднейших писателей — «путешественников» эпохи русского сентиментализма.
Карамзин побывал в Германии, Швейцарии, которую посетил «с Руссовою «Элоизою» в руках», в Париже и Лондоне. Его «Письма» содержат обширный информационный материал об общественной и культурной жизни западноевропейских стран, описание их исторических и художественных достопримечательностей. Карамзин приехал на Запад не как чужой ему человек — он с юношеских лет хорошо знал культуру, литературу, памятники искусства западноевропейских стран — и теперь получил возможность проверить сложившиеся у него впечатления. Рассказывая о встречах и беседах со знаменитыми людьми Запада, Карамзин дает их любовно написанные яркие портреты (Кант, Гердер, Виланд, швейцарский натурфилософ Боннет и др.), он охотно знакомит читателя с красотами тех мест, где ему довелось быть. При этом Карамзин — путешественник стремится передать читателю чувства, возникавшие у него под влиянием увиденного и накладывавшие на его душу свой отпечаток; анализ этих чувств ведет автора к самоуглублению и самонаблюдению. Прощаясь с читателем в последнем письме, Карамзин делает знаменательное признание: «Вот зеркало души моей в течение осьмнадцати месяцев, оно через двадцать лет (если столько проживу на свете) будет для меня еще приятно — пусть для меня одного! Загляну и увижу, каков я был, как думал и мечтал; а что человеку (между нами будь сказано) занимательнее самого себя?»
