Любопытным примером зарождения сказки может служить сохранившееся в Авесте сказание об удачливом лодочнике и Ардвисуре Анахите («Яшты», гл.5). В центре этого сказания — также образ человека.

Лодочника Паурва победоносный богатырь Трэтона обратил в коршуна. Он парил в воздухе три дня и три ночи по пути к своему дому, но не смог вернуться домой. К концу третьей ночи, на утренней заре, Паурва воззвал к Ардвисуре Анахите: «О, Ардвисура Анахита! Поспеши ко мне на помощь, окажи мне сейчас поддержку. Если я благополучно опущусь на землю, в свой дом, я воздам тебе тысячью жертвоприношений». «И стекла к нему Ардвисура Анахита в образе прекрасной девушки, хорошего роста, высоко подпоясанной, стройной, знатного рода, благородной. От лодыжки и ниже была она обута в блестящие сандалии, стянутые золотыми лентами. Она крепко схватила его за руки. И тут же приключилось это немедленно: он, усердный, деятельный, очутился на земле в своем доме живой–здоровый, в целости и сохранности, каким и дотоле был. Так даровала ему удачу Ардвисура Анахита».

В Авесте мы находим и зародыш популярного фольклорного сказочного сюжета о смелом юноше, который разгадывает загадки волшебника Ахтйа и побеждает его (сюжет сфинкса).

Материальной основой мифологической и героико–эпической поэзии Авесты служила социально–экономическая жизнь племен, союзов племен и древних народностей Средней Азии и Ирана периода перехода к классовому обществу и государству. В Авесте мы встречаемся уже не только с зачатками поэзии, как в архаических слоях памятника, а с богатым, могучим в своей первобытной красоте и страстности поэтическим творчеством различных иранских племен.

Искусство и поэзия этого периода отмечены прежде всего ростом самосознания человека в первобытнообщинном строе. Если прежде в архаических поэтических представлениях человек растворяется в естественной стихии, в животном царстве, то в этой поэзии очеловечивается природа, очеловечиваются стихии и божества, создаются, по словам Ф. Энгельса, «самые разнообразные и пестрые олицетворения» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 20, с. 328). Поэзия подымается до обожествления человека–титана, богатыря, который наделяется стихийной, сверхъестественной силой. Поэтически олицетворенная природа воплощается в мифологические образы целого сонма человекоподобных божеств (Митра, Ардвисура и др.), а обобщенные исторические реминисценции — в этические образы плеяды богатырей–дэвоборцев, которые сокрушают злые божества (дэвов и драконов), выступающие в звероподобном обличии.

Между царством света и царством мрака, воинство которого составляет сонм звероподобных злых демонов, идет непрекращающаяся борьба, и в ней принимает решительное, а порою даже решающее участие человек–богатырь. Лишь впоследствии эта преисполненная подлинного первобытного драматизма борьба стала благодаря жреческо–зороастрийской канонизации уделом двух верховных божеств — Ахуры Мазда и Ангро–Маныо (в греческой передаче Ормузда и Аримана).

В художественном отношении мифологическая и эпическая поэзия представляла собой большой шаг вперед по сравнению с поэзией, отразившей ранние представления людей первобытнообщинного строя. Это было уже развившееся на базе роста и усложнения общественного труда, выделившееся в отдельную, особую форму общественного сознания поэтическое искусство в развитых художественных формах. Поэтическому искусству теперь присущ своеобразный стиль, причудливо сочетавший героическую монументальность, необузданное фантастическое обобщение с правдивым изображением жизненных и бытовых деталей.

Будучи одной из важнейших форм общественного сознания в переходный период от родового строя к классовому обществу и государству, древнеиранская мифологическая и героико–эпическая поэзия включала в себя также элементы, связанные с развитием классовых отношений и влиянием аристократической и жреческой верхушки.

Изучение поэтической формы Авесты вплотную подводит нас к вопросу о древнейших истоках поэтики иранских народов. Существенные черты поэтики Авесты сближают ее, с одной стороны, с ведической поэзией, а с другой — с иранским фольклором.

Уже на первом этапе развития древнеиранской литературы (по III в. вкл.) в ней появилась одна ее существенная особенность, которая в еще большей мере сказалась на следующем этапе (IV—VIII вв.), — синтетичность. Складываясь, как и каждая большая литература, автохтонно, древнеиранская литература с самого, начала вобрала в себя элементы древних культур народов–соседей.

Культ премудрого Мазда, определивший маздаистское содержание зороастрийской проповеди, возник и первоначально сложился в среде хеттов и урартийцев. Индо–иранские связи, восходящие к глубокой древности доведической и ведической эпохи, пронизывают все произведения раннего этапа древнеиранской литературы. Они отразились и в общих элементах индийских и иранских космогонических мифов, и в сходных принципах древней поэтики, и в системе поляризации добра и зла, которая впоследствии и отделила друг от друга обе культуры (у индийцев добро олицетворяют высшие божества — дэвы, а зло — коварные божества — асуры; у иранцев же наоборот: добро — высшее божество Ахура, а зло — коварные дэвы).

В период господства Ахеменидов иранская культура впитала в себя так много из наследия Ассирии и Вавилонии, что ее можно признать их прямой преемницей. Наконец, весьма интенсивными были и связи Древнего Ирана с древнеиудейской культурой. Последующее рассмотрение более позднего этапа иранской литературы позволит полнее определить ее роль во взаимовлиянии культур Древности.

Глава 4. Древнееврейская литература

С. С. Аверинцев

Введение

Памятники древнееврейской литературы XII—II вв. до н. э. дошли до нас в составе библейского канона, т. е. обобщающего нормативного сборника, отобранного поколениями «книжников» и освященного авторитетом религии. Это отнюдь не помешало войти в канон произведениям светских жанров — исторической хронике, скептической афористике житейского опыта, любовно–свадебной песне и т. д. Канон оказался построенным как маленькая литературная «вселенная», включающая самые разные тексты — однако в прямом или косвенном, изначальном или вторичном соотнесении с религиозной идеей. Возникнув, канон прожил два тысячелетия как священная книга двух религий: он стал «Писанием», или «Библией», иудаизма (греческое слово «библиа» значит просто «книги»), и он же вошел в Библию христиан на правах первой ее части — Ветхого Завета (о смысле обозначений «Новый Завет» и «Ветхий Завет» см. ниже, гл.9). Из поколения в поколение его тексты воспринимались прежде всего как действующая норма вероучения и культа, права и морали. Они сохраняли актуальность, а потому подвергались неизбежным переосмыслениям. К их авторитету апеллировали угнетенные, требуя от угнетателей справедливости, и угнетатели, требуя от угнетенных покорности. Ссылками на них обосновывались притязания носителей светской и духовной власти, но также, например, требования мятежных крестьян в Германии XVI в. и программы Английской буржуазной революции XVII в. Сторонники монархии находили в них учение о богоустановленности монархической власти, противники монархии — учение о ее богопротивности. Церковь искала в них доводы против ересей, еретики — доводы против церкви. В своем литературном, эстетическом аспекте памятники древнееврейской литературы долгое время воспринимались и переживались, но не осознавались. Чтобы увидеть их как драгоценные памятники древнего поэтического творчества, еще в конце XVIII в. понадобилась гениальная интуиция немецкого философа и поэта И. Г. Гердера.

Застывание в каноне — судьба довольно обычная для литературного наследия древневосточных культур. И древнеиндийские тексты, вошедшие в категорию шрути, и древнеиранские тексты, образовавшие Авесту, сохранились в веках на правах священного писания религиозных общин; а если в Китае кодификация древнейших эдиктов и песен не приобрела специфически религиозного характера, то сама установка на построение замкнутого нормативного канона проявилась и там не менее отчетливо.