Вместе с тем мировоззрению Абу-ль-Атахии было свойственно и некоторое свободомыслие, характерное для времени религиозно-философских исканий. Вслед за мутазилитами поэт считал Коран не «извечно существующим», а «сотворенным» и даже не вполне совершенным с литературной точки зрения произведением, а свои стихи ставил порой даже выше иных сур Корана. Божественное откровение он не считал надежным средством в овладении истинным знанием и предпочитал в поисках истины опираться на собственный разум.
Творчество Абу-ль-Атахии можно разделить на два периода. На первом этапе он выступает как лирик, весь ушедший в воспевание своих любовных переживаний. Его стихи любовного содержания, посвященные Утбе, очень изящны и, в отличие от газелей его предшественника Омара ибн Аби Рабии, целомудренны и лишены какого бы то ни было налета фривольности. Постепенно, однако, его скептицизм переходит в безотрадный пессимизм, и любовная лирика сменяется философским раздумьем.
Главное место в творчестве поэта занимают его зухдийят, напоминающие порой облеченные в литературную форму религиозные проповеди или философские размышления о смысле жизни и грядущем конце. В этом жанре Абу-ль-Атахия предвосхитил творчество прославленного арабского поэта-философа аль-Маарри.
Абу-ль-Атахия, как и другие поэты «Обновления», был новатором поэтической формы. Он восставал против поэтического эпигонства и даже, рискуя навлечь на себя гнев схоластов-филологов, отступал от норм традиционной поэтики, говоря, что он «выше всякой метрики». Отвергая вычурность, пышность и искусственность, он стремился к общедоступности поэтического языка и избегал архаизмов.
Начало аббасидской эпохи ознаменовалось не только изменением характера поэзии, но и возникновением новых прозаических жанров. Родоначальником арабской художественной прозы считается Абдаллах ибн аль-Мукаффа (724–759).
Ибн аль-Мукаффа родился в Иране, в персидской зороастрийской семье, и до принятия ислама его звали Рузбих. Здесь он получил традиционное зороастрийское воспитание и основные познания в области персидской культуры. Позднее юноша переехал в Басру, где сумел завершить образование и приобщиться к культуре завоевателей. Он служил в различных городах Ирана и Ирака секретарем омейядских и аббасидских наместников и стяжал славу не только хорошего чиновника, но и писателя. В последние годы жизни Ибн аль-Мукаффа принял ислам.
Персидские симпатии Ибн аль-Мукаффы, его спрятанная за внешней лояльностью неприязнь к арабам-завоевателям и слава зиндика (еретика-вольнодумца) были использованы врагами писателя для его компрометации. По приказу халифа аль-Мансура 35-летний писатель был убит.
Ибн-аль-Мукаффа был человеком разносторонних способностей. Опираясь на персидские источники, он написал несколько трактатов, посвященных вопросам государственного устройства и политики, и перевел со среднеперсидского языка два трактата дидактического характера.
В историю арабской и мировой литературы Ибн аль-Мукаффа вошел переводом сборника индийских нравоучительных рассказов о животных — «Панчатантры», получившим в персидской и арабской версиях наименование «Калилы и Димны». В основе перевода Ибн аль-Мукаффы лежит среднеперсидский перевод (вернее, переработка) этого индийского сборника. Название «Калила и Димна» возникло в результате искажения при переводе на пехлевийский (среднеперсидский), а затем на арабский языки имен героев-шакалов из первой книги «Панчатантры» («Каратака и Даманака»). Переработка (арабизация) «Калилы и Димны» была радикальна, и, хотя в основе этого сочинения лежал индийский сборник, «Калила и Димна» занимает весьма заметное место в истории арабской средневековой прозы. Именно через посредство арабского извода Ибн аль-Мукаффы это произведение проникло в Европу и в другие литературы мусульманских народов.
Ибн аль-Мукаффа не ограничился простым переводом «Калилы и Димны». Стремясь угодить вкусу мусульманского читателя, он многие места сборника переработал, ввел некоторые новые части собственного сочинения и подходящие к случаю арабские пословицы и цитаты из Корана.
В «Калиле и Димне» перекрещиваются разнообразные культурные влияния. Черты индийского прототипа ощущаются в широком использовании притчи с назидательной целью, в «рамочной» композиции, при которой все произведение в целом и отдельные главы представляют собой обрамляющую новеллу. В ходе развития сюжета появляются вставные новеллы, в свою очередь включающие новые вставные новеллы, и так далее. Наконец, сохранены и реалии индийской жизни (например, в антибрахманских мотивах главы об Иладе), свидетельствующие о буддийском или джайнском происхождении произведения. «Калила и Димна» — сочинение прежде всего назидательного характера. В занимательной форме автор пытается изложить правила поведения правителей в отношении приближенных и подданных, причем особенно предостерегает высокопоставленных лиц от излишней доверчивости к доносчикам и от поспешности при осуждении обвиняемых. Свои политические соображения автор высказывает в достаточно осторожной форме. Правитель, по мысли автора, должен быть справедливым и милосердным. Он обязан уметь держать слово и не давать волю своему гневу.
«Калила и Димна» по праву считается сокровищницей восточной мудрости. В ней отразились этические учения самых разных народов Востока и Средиземноморья. Храбрость, великодушие, чувство долга, верность дружбе, благочестие и воздержание — вот основные человеческие достоинства, восхваляемые в этом сочинении. Как всегда в зерцалах, моральные нормы в «Калиле и Димне» не просто принципы — они носят и весьма утилитарный характер.
Каждая глава «Калилы и Димны» содержит рамку-притчу, призванную иллюстрировать главную мысль главы. Притчи здесь разнородны по своим художественным достоинствам: одни лишены динамики, это басни с безликими, вещающими мудрость персонажами (например, притчи в главе о сове и вороне), другие, динамичные и занимательные, уже походят на маленькое драматическое действо (притчи в рассказе о льве и быке). В таких притчах у персонажей появляются индивидуальные черты, намечается характер.
«Калила и Димна» не единственное произведение, проделавшее сложный путь из Индии через Иран к арабам. В эпоху Сасанидов (VI–VII вв.) письменную обработку в Иране на пехлевийском (среднеперсидском) языке получили буддийская повесть о Варлааме и Иоасафе, ранние редакции «Тысячи и одной ночи» (см. об этом гл. «Арабская литература», т. III наст. изд.), всевозможные рассказы о путешествиях, позднее ставшие ядром «Повести о Синдбаде-мореходе», «Синдбадова книга» о женском коварстве, «Роман об Александре» и т. д. Все эти произведения были в VIII–IX вв. переведены на арабский язык и на арабской почве получили новую жизнь.
Литература IX века
Разнородное по уровню экономического развития и пестрое в этническом отношении аббасидское государство оказалось весьма непрочным образованием. Разъедаемый сепаратистскими тенденциями в провинциях Халифат после короткого периода относительной политической стабилизации с конца VIII в. начинает распадаться, центральная власть утрачивает былой авторитет, и в провинциях образуются фактически независимые государства. Расшатыванию государственных основ Халифата немало способствовали мавали, подрывавшие непререкаемый в прошлом авторитет завоевателей идеями шуубии и приносившие в ислам элементы своих доисламских верований.
В противовес шуубистской идеологии, антибедуинский пафос которой находил свое выражение также и в раннеаббасидской литературе, в среде сторонников сильной, централизованной империи усиливается интерес к древнеарабским поэтическим традициям. Доисламская поэзия воспринимается сейчас как источник художественных и этических идеалов, противопоставляемых кризисному и порой «циническому» сознанию поэтов предшествующего периода. В героическом прошлом и в древней культуре арабов-бедуинов правящая элита ищет поддержку ослабевшему моральному и политическому авторитету бывших завоевателей. В стихах поэтов IX в. вновь зазвучали героические мотивы, отодвинутые на задний план поэтами-новаторами предшествующего периода. Прославляя в самых высокопарных выражениях халифов и эмиров, поэты IX в. приписывают им все традиционные бедуинские добродетели, воспевают героическое прошлое их предков-завоевателей, восхищаются старинными племенными законами и бедуинскими подвигами. Они отказываются от легкости и непринужденности языка поэтов-предшественников, но при этом еще более широко используют открытые последними возможности «нового стиля».
