— Одной из моих многочисленных задач было сообщать Аиду обо всех новостях по нашему делу, включая передвижения и поездки каждого из нас. И мне это было легко, раз уж я сам этим занимался. Когда пришло письмо Лоркхана, я должен был известить Аида об этой встрече, чтобы Арья, Данталиан и Химена не узнали, что они — три нечистых духа Апокалипсиса. Никто не хотел, чтобы они узнали правду, дабы не ставить под угрозу судьбу, которая казалась уже предрешенной. Но я не мог этого сделать, не мог допустить, чтобы с вами что-то случилось в войне, в которой вы бы просто проиграли, даже не зная об этом.

— Почему? Почему ты не сообщил Аиду, если знал, что он тебя накажет?

Он поднял взгляд к небу, и слабая, безрадостная улыбка тронула его губы.

— Потому что, когда любишь кого-то, невозможно быть эгоистом.

Он взял себе пару минут — те немногие, что ему были дозволены, — чтобы коснуться пальцами моего лица и запечатлеть мои черты в памяти. Чтобы запомнить нежность моей кожи, запах моего парфюма, форму моих губ и вкус наших поцелуев — тех самых, которыми мы обменивались в укромных местах, подальше от чужих глаз, чтобы скрыть то прекрасное, что мы проживали, чтобы не дать этому разрушиться.

Всё это не имело смысла. Он сам всё разрушил.

Он всё это время смотрел на меня так, будто хотел впечатать мой образ, пусть и печальный, под веки, чтобы видеть меня всякий раз, когда закроет глаза — побежденный и уставший от выбранной жизни и от тоски, раздирающей ему сердце.

Аид положил руку ему на плечо, и я почувствовал, как время выскальзывает у меня сквозь пальцы. Я попытался притянуть его к себе и отчаянно замотал головой. — Не забирай его у меня, Аид. Прошу тебя!

Я умолял, потому что это было единственное, что я мог сделать.

Я уже потерял одну часть сердца, и если потеряю вторую — оправиться от такой невыносимой боли будет невозможно.

— Я должен заплатить за то, что сделал, любовь моя. Так правильно. Это будет платой за Арью, за её несправедливую и мучительную смерть. Я не могу избавиться от мысли, что если бы я сообщил Аиду, возможно, всё сложилось бы иначе, и, может быть, она была бы жива. Мне жаль, любовь моя… Я сделал всё, что было в моих силах. — Его голос сорвался под конец.

Он смотрел на меня с бесконечным сожалением; слезы в его глазах причиняли мне физическую боль, ведь он всегда был самым веселым из нас, всегда находил позитив в худших ситуациях, но в этой — это было просто невозможно.

Он всегда был добрым, чистым существом, думающим о других прежде, чем о себе.

Его душа идеально совпадала с моей. Разлучать их было просто бесчеловечно.

— Ты не можешь так со мной поступить! — Я продолжал выкрикивать только это. Пытался схватить его, удержать, но он отступал, ускользая из моих рук. Слезы застилали взор, дышать становилось трудно.

Его губы сжались в жесткую линию.

Я услышал, как вздохнул Никетас, стоявший подбоченясь и со скучающим видом глядя на Рутениса, который опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с Хименой. — Думаю, пришло время всем нам убираться отсюда.

Аид ответил ему согласным кивком головы.

Данталиан рядом со мной выглядел как живой труп, он наблюдал за происходящим остекленевшим взглядом. Химена, стоявшая на коленях чуть поодаль, начала выкрикивать Рутенису невнятные фразы. Она протягивала к нему руки с умоляющим выражением лица.

— Мне жаль, любовь моя. Я люблю тебя больше жизни, люблю всеми способами, какими только можно любить, и буду любить всегда. Никогда не сомневайся в этом ни на секунду, — прошептал Мед нежным голосом с улыбкой на губах, которая, впрочем, не коснулась его искаженных болью глаз.

И я понял — каким-то образом осознал, что через несколько минут больше его не увижу.

Он исчезнет, унося с собой месяцы, проведенные вместе, и вторую половину моего сердца.

Я молча смотрел на него, не зная, что ответить, кроме того, что любовь не должна быть такой.

Она не могла быть такой.

Аид встал рядом с Никетасом; оба наблюдали за сценой с полным безразличием, будто это был лишь очередной печальный эпизод, свидетелями которого они стали. Оба казались лишенными не только сострадания, но и элементарной эмпатии — ведь человек, обладающий хотя бы каплей того или другого, никогда не допустил бы подобного.

Никетас держал руку на плече Рутениса, словно удерживая его; взгляд Рута был полон страдания и прикован лишь к девушке, укравшей его сердце, которого, как мы все поначалу думали, у него нет.

Но здесь не он был тем, у кого нет сердца.

Месяцев, проведенных вместе, было мало; даже целой жизни не хватило бы рядом с теми, кого мы любили.

Это место было пропитано болью во всех её проявлениях.

Каждый из нас потерял по куску своего сердца, и оно рухнуло, как карточный домик. Даже если бы мы попытались отстроить его заново, оно никогда не стало бы прежним.

Мед закусил губы, дрожавшие как листья на ветру, когда встретился со мной взглядом. Должно быть, я выглядел раздавленным, совершенно потерянным в своем горе, потому что его глаза повлажнели и покраснели. — Надеюсь, ты сможешь когда-нибудь меня простить. А если нет, любовь моя, клянусь — я всё равно буду тебя любить.

У него не хватило мужества смотреть на меня дольше, он спрятался за сомкнутыми веками.

— Рут, прошу тебя! Прошу, не оставляй меня! — Мучительный крик Химены отозвался болью у меня в груди, возможно, потому что я понимал её страдание.

Он улыбнулся ей, хотя его синие глаза походили на океан, сотрясаемый штормом. Я никогда не видел, чтобы он так сопереживал кому-то, будто чувствовал её боль собственной кожей и костями. Тем не менее он не выбрал легкий путь: он продолжал смотреть на неё до самого конца.

— Ты даже не представляешь, как я благодарен жизни за возможность любить тебя. Я счастлив, что именно ты раскрасила мою жизнь, малышка.

Эти две фразы стали последним, что произнесли Мед и Рутенис перед тем, как в воздухе разлилось темное облако и окутало их. Когда облако рассеялось, на их месте осталась пустота. Мегиддо заполнила тишина, тяжелая от горя.

Каждый из нас пытался осознать свои потери.

Не знаю, сколько времени мы простояли там на коленях, не проронив ни слова, и сколько прошло минут, прежде чем Вельзевул вернулся за нами, чтобы проводить к нашему частному джету. Он решил не оставлять нас одних, будто мы были последним, что осталось от жизни его дочери, и взял всё на себя — даже заботу о Данталиане, сыне человека, по вине которого всё это случилось.

Но он всегда был добрым, в точности как Арья, — плод союза двух прекрасных людей.

За один день я потерял всё, что строил с такой любовью и преданностью, веря, что мы справимся. Веря, что наше «до самого конца» касалось всех, даже того, что ждало нас после битвы.

Вместо этого наша команда, семья, которую мы создали, сократилась вдвое, и доказательством тому служили три пустых кресла, с которыми нам троим пришлось смириться.

Мы клялись быть вместе до конца, но это не должен был быть такой конец.

Победа ценой потери любимых людей не была истинной победой.

Часы полета пролетели быстро, каждому из нас было о чем поразмыслить. В мгновение ока мы снова оказались в Тихуане, перед входом в наш старый дом.

Потому что теперь он был именно «старым».

— Заходите, берите что нужно, и я отвезу вас в аэропорт. Оттуда каждый сможет пойти своей дорогой, — сказал изнуренным голосом Вельзевул, прижимая ладони к вискам, будто они болели. Кожа вокруг его глаз всё еще была красной.

— Я заеду за вами через час.

Он оставил нас одних.

Мы вернулись домой, но половины людей, которые делали его домом, не было.

Данталиан открыл дверь дрожащими руками, и когда моя нога коснулась пола, я вспомнил тот первый раз, когда мы переступили этот порог — с чемоданами и в полном смятении от того, как много всего случилось за такое короткое время.

Я всё еще слышал смех в ушах, яростные крики ссор, запах утреннего кофе и вечерней еды, и песни, которые Рут упрямо заставлял нас слушать.