— Эразм, пока ты окончательно не отключился, может, отдашь Дэну… ну, ты сам знаешь.

Он порылся в сумке и вытащил сверток не больше книги, обернутый в простую коричневую бумагу и перевязанный грубой бечевкой. Эразм посмотрел на неё с благодарностью, а затем пояснил:

— Пару недель назад нас попросили освободить виллу. Комната Арьи оставалась такой же, какой она её оставила перед отъездом в Мегиддо… — Я хотел что-то сказать, но он, кажется, прочитал мои мысли: — Я бы никогда не попросил тебя об этом, да и Химена, считай, всё сделала сама. В общем, мы принесли тебе кое-какие вещи, которые тебе, возможно, захочется оставить у себя.

Я не знал, что в этом свертке, но взял его с комом в горле. Мне до боли хотелось открыть его, но не при них. И снова мои друзья сумели понять то, что я не мог произнести.

— Провожу этого пьяницу в ту комнату, ему лучше прилечь. А потом подумаем об ужине, — мягко сказала Химена, бросив на меня короткую улыбку.

Когда они ушли, я издал сдавленный вздох. Я был благодарен Химене и Эразму; я был уверен, что только они способны понять мои чувства. Вот уже год мой разум был в другом месте — вероятно, он навсегда застрял в том самом мгновении.

Я застрял в памяти о её последней речи и дрожащем голосе. О её словах и болезненной красоте того, что она говорила. О её влажных зеленых глазах и слезах, бегущих по бледному лицу. О её руке, заносящей кинжал, и о лезвии, вонзающемся в плоть.

Я помнил хлынувшую кровь и её майку, пропитавшуюся ярко-алым вокруг сердца. Её подкосившиеся колени. Моё остановившееся сердце. Мои бегущие ноги. Мощь её чувств ко мне, столь созвучных моим собственным.

Я помнил горькое осознание, что это последние секунды вместе. Последний слабый шепот. То, как она в последний раз открыла и закрыла глаза. Последний удар сердца, который, казалось, разорвался у меня в ушах.

Я прижался лбом к руке и зажмурился; плечи дрожали, как листья на ветру, руки тряслись, губы не слушались. Этот сверток, в котором была частичка Арьи, давил на моё сердце тяжелым камнем. Что бы там ни было, мне это было необходимо.

Я начал разворачивать его с той же нежностью, с какой когда-то касался её кожи — будто в этой бумаге была заключена её душа. Я достал пачку фотографий и листки, исписанные почерком Арьи.

Дрожащими пальцами я перебрал несколько снимков, пока не дошел до одного, на котором были мы вдвоем. Данталиан и Арья.

Мы стояли друг напротив друга, и я видел сияющие улыбки на наших лицах, хоть фото и было чуть смазанным. Оно было сделано той ночью, когда гроза застала нас на крыше виллы после одного из наших привычных ночных разговоров. Я тогда остановил её, чтобы сделать снимок, который напомнил бы нам об этом моменте.

Потому что фотографии — они хотя бы вечны. Это было всё равно что запечатлеть искру счастья в наших глазах, делая её бессмертной. Я подумал, что, возможно, одну правильную вещь — всего одну, помимо любви к ней — я всё-таки сделал.

Я сжал губы в жесткую линию, и рука моя дрогнула, когда я прикрепил фото магнитом к холодильнику. Я хотел, чтобы оно было на виду. Хотел видеть её каждый раз, когда прохожу мимо. Хотел видеть её и её улыбку.

Внезапно почувствовав дикую усталость, я рухнул на диван, откинув голову на спинку, но не сводя глаз с фотографии. С той ночи, когда мы все вернулись к своим жизням, я ни разу не говорил о ней и о том, что копилось у меня внутри.

Я закрылся, как еж, и порой мои колючки ранили, помимо моей воли, даже близких людей, но я всегда молчал. Конечно, я извинялся за свои срывы, конечно, я старался избегать их как чумы, но я ни разу не присел на ступеньку с кем-то из них, чтобы вывалить всё, что у меня в голове.

Я не знал почему. Просто не мог. Мне всегда казалось, что мои страдания значат меньше, чем боль остальных. И всё же в этот миг я впервые ощутил потребность заговорить и выплеснуть то, что меня терзало. Облечь свою муку в слова и получить уверенность, что их никто не услышит.

Я заговорил с этой фотографией так, будто говорил с ней самой.

— Не знаю, слышишь ли ты меня. Не знаю даже, существует ли что-то после смерти демона или же загробный мир — это иллюзия, а наша смерть — конец долгого забега. Знаешь, тьма, тишина и больше ничего… что-то в этом роде.

— В любом случае, я буду говорить так, будто ты меня слышишь. В глубине души я надеюсь на это, но с другой стороны — я бы предпочел, чтобы ты не знала, как сильно меня разбил твой поступок. Я хотел бы знать, что ты в покое. Хотя бы ты, — пробормотал я вполголоса.

Я остановился, чтобы сделать глубокий вдох и сглотнуть пустоту. Наконец, я отпустил поводья той боли, что колола меня под ребрами при каждом вздохе.

— Слово «любовь» происходит от латинского «a mors», что означает «без смерти». Знаешь, а ведь латиняне соображали: истинная любовь не знает смерти. Думаю, в мире много вещей, которые нельзя объяснить. Например — что я почувствовал в миг, когда потерял свой фатум.

— Есть и другие вещи, которых я не понимаю и вряд ли пойму когда-либо. Как можно не знать, когда случится твоя последняя ласка, последняя прогулка, последний поцелуй, последний смех или последнее «я тебя люблю». Как можно жить с осознанием того, что то, что есть сегодня, завтра может исчезнуть.

— Год назад боги помиловали меня, уничтожив проклятие. Много позже я узнал, что они вдобавок подарили мне бессмертие. Они не понимают. Зачем мне возможность целовать, если я не могу целовать тебя? Зачем мне вечность, если я не могу провести её рядом с тобой?

— Наверное, поэтому говорят, что жизнь сложна и непредсказуема. Потому что, вероятно, если ты знаешь, что это последнее объятие — ты прижимаешь крепче. Последний поцелуй ты растягиваешь как можно дольше. Последнее «я тебя люблю» ты почти кричишь, чтобы впечатать его в воздух и дышать им в надежде никогда не потерять.

— Я знаю, бывают случаи, когда знание облегчает боль, а бывает — когда чем больше знаешь, тем больнее. Поэтому я не могу сказать, смягчило бы знание о будущем удар от твоей смерти или же, как это случилось с течением времени, только усилило бы его.

— Но одно я могу сказать точно. Если бы я только мог представить нечто подобное, я бы раньше рассказал тебе правду о своей жизни. Я бы стер те гнусные слухи, что ходят обо мне и которым ты, судя по всему, поверила, даже ничего не спросив. Но я не успел, флечасо. Время поимело меня еще раз, тем же способом, что и всегда…

Я оборвал фразу и замолчал, чтобы просто подышать. Просто дышать, хотя это казалось таким сложным действием. Мне нужен был воздух. Затем я поднялся и подошел к снимку, чтобы еще раз рассмотреть его вблизи. Я склонил голову и большим пальцем коснулся той части фото, где была она.

Краем глаза я заметил через стеклянную дверь террасы, что на улице уже спустилась ночь. Вглядываясь в черноту мглы, я до боли закусил губу. Мой голос опустился до едва различимого шепота, обращенного скорее к самому себе, чем к ней.

— Я люблю тебя, флечасо, где бы ты ни была.

В ту ночь небо было полно звезд. И я улыбнулся.