Идя вперед, я не смотрел в будущее, на то, что меня ждало — я оглядывался назад, на то, что оставил.

Я почти привык к душевной боли: утром я вставал с кровати, чувствуя тяжесть в груди, и вечером возвращался в неё с тем же чувством. Боль не покидала меня ни на миг, не давала вздохнуть полной грудью и не позволяла улыбнуться искренне, так, чтобы горечь или гнев не исказили моё лицо.

Звук дверного звонка заставил меня вздрогнуть — настолько я погрузился в свои мысли. Почему-то я принялся нервно разглаживать белую рубашку и поправлять волосы, чтобы выглядеть более презентабельно. Я делал так каждый раз, когда они приходили ко мне, а заходили они, к счастью, часто. Они не оставили меня в одиночестве, как я того ожидал — будто считали, что я не заслуживаю права страдать так же, как они, и всегда должен казаться сильным.

Я быстро направился к входной двери и резко распахнул её. Светло-голубые глаза Эразма — потухшие и безжизненные — заставили моё сердце сжаться, как и всегда. К этому невозможно было привыкнуть.

Он поднял руку и показал мне три бутылки дорогого вина. — Хочу набраться так, чтобы забыть собственное имя, — прокомментировал он, протягивая их мне.

— Как будто ты обычно занимаешься чем-то другим, м-м? — Я пропустил его внутрь, укоризненно на него посмотрев.

Я стал для него кем-то вроде приемного отца: заботился о нем, как мог, и старался уберечь от тех ошибок, что сам совершал долгое время. От убеждения, что чужая боль может заглушить твою собственную.

Следом зашла Химена и слабо мне улыбнулась. За эти месяцы она сильно изменилась: больше не была той хрупкой девчонкой, которую мы защищали. Я был уверен — Арья была бы этим довольна.

Эта мысль отозвалась резким надломом где-то в груди.

— Как будто он уже не осушил целую бутылку, пока мы ехали сюда, — она кивнула в сторону Эразма; в её взгляде читалась та же тревога, что и в моем.

— Но разве он не единственный из вас двоих, кто умеет водить?

— Вот именно. — Она сморщила нос и прошла мимо меня в дом.

Мой взгляд переместился на черно-фиолетовый мотоцикл, припаркованный у меня во дворе. Я завел привычку проверять его очень часто, хотя и знал, что в Сан-Диего любой в курсе: со мной лучше не связываться. Все меня уважали, и никому бы в голову не пришло что-то у меня украсть.

Этот мотоцикл не должен был принадлежать мне, но человек, которому Арья его оставила, не мог им пользоваться и заботиться о нем. Поэтому мы решили, что это буду делать я.

Это было единственное, что у меня от неё осталось.

Я старался не терять контроль — её силы были действительно необузданными, как она и говорила, и когда мне не удавалось с ними совладать, погода тут же на это откликалась. Я должен был вести себя смирно, должен был усмирять страдания и гнев, которые во мне кипели.

Я закрыл за собой дверь и прошел на кухню. Химена с одобрением рассматривала стол, который я накрыл сам, и расставляла бутылки вина.

Я подошел к Эразму и встал рядом, скрестив руки на груди и не зная, что сказать.

Химена приблизилась к нам, встав по другую сторону от Эразма, и приложила дрожащие пальцы к розовым губам. — Кажется, будто это было вчера, правда? — прошептала она.

— А разве… разве не прошло всего мгновение? — Он нервно закусил губу. — Я так скучаю по тому, как всё начиналось. Хотел бы я вернуться в то время, когда я мечтал, чтобы всё поскорее закончилось и я вернулся в университет, к своей скучной и одинокой жизни… Хотел бы вернуться, чтобы сказать самому себе, какой же я был дурак.

— Мы все были дураками, Хим. Все без исключения. — Чувство вины, которое я ощутил, было хуже ежедневной острой боли: осознание того, что ты — одна из причин краха их жизней, было разрушительным.

Эразм недобро на меня посмотрел. Я надеялся, что однажды он сможет меня простить, но этот день еще не наступил. — Некоторые больше других, — а затем он сменил тон. — Но это неважно. Сейчас мы здесь, и мы есть друг у друга. Мы должны идти вперед ради них. Делать то, что они больше не могут.

Я увидел, как плечи Химены задрожали, прежде чем она прошептала так тихо, что звук едва коснулся слуха: — Я видела Рута.

— Что?! — Эразм резко обернулся к ней.

— Когда? — спросил я в изумлении.

— Несколько недель назад, когда отец захотел показать мне, как устроен Ад, и взял меня с собой. Он был таким другим… его красные глаза больше не пылали яростью, в них была только печаль. Его лоб был покрыт каплями пота, там внизу было слишком жарко. Он стоял на коленях, как в тот раз… видеть его снова в таком состоянии было так больно. Я не смогла ничего ему сказать, даже не смогла показаться. Отец увел меня прочь: сказал, что Никетасу не нравится, когда кто-то прерывает адские циклы душ, которые он купил. — Её тело сотрясала крупная дрожь, хотя она и не могла выразить боль слезами. — Видеть его в таком состоянии было гораздо хуже, чем просто по нему скучать, — прошептала она.

Эразм нахмурился. — Почему ты не сказала нам раньше? Мы бы помогли тебе — это ведь то, что мы делаем друг для друга весь этот год.

— Потому что я не хотела вас ранить.

Я растерялся. — Ранить нас?

— Я единственная из нас троих, кто смог снова увидеть того, кого потерял, — прошептала она, и в этот краткий миг моё сердце показалось мне… чуть менее моим.

— И, судя по всему, тебе это ни капли не помогло, а наоборот — только умножило страдания. Поэтому я скажу — спустя год у меня больше нет сомнений, Данталиан. — Эразм говорил с яростью, в его голосе прорезалась та острая ирония, которая никогда прежде не была ему свойственна.

Боль способна менять людей так, как мы и представить не могли.

— О чем он говорит? — Химена повернулась ко мне, шмыгнув носом.

Я решил не вдаваться в подробности. — Это наше личное дело.

— Я хочу знать.

Эта девчонка всё еще умела быть невыносимо настойчивой, как и в первые дни нашего знакомства. Хоть что-то в её характере осталось прежним.

Многое перевернулось, изменилось с ног на голову, но единственная вещь, которую я бы хотел увидеть изменившейся, осталась неизменной. Ирония судьбы.

— В ночь после битвы мы спросили друг друга, поможет ли время. Притупит ли оно боль или только усилит её. Мы пообещали встретиться через год, чтобы дать ответ.

Химена перевела взгляд на Эразма. — И каков твой ответ?

— От этой боли нет лекарства, — пробормотал он, отходя к столу, чтобы откупорить одну из принесенных бутылок красного вина. Он наполнил бокал и начал пить.

Затем она посмотрела на меня. — А твой, Данталиан?

— Что от боли существует лишь одно лекарство. — Я смотрел на друга, осушающего второй бокал залпом, и чувствовал болезненный укол в груди. — И это возвращение тех вещей, что её причинили. Вот почему некоторые раны неизлечимы: потому что некоторые вещи не могут вернуться.

Химена смотрела на меня своими большими карими глазами; влажный блеск в них не сулил ничего хорошего, и всё же она мне улыбнулась. Она положила руку мне на плечо и сделала нечто неожиданное — то, чего никто никогда не делал. Кроме неё.

Она меня обняла.

Она обхватила меня руками и сжала — сжала так сильно, что я не знал, делает ли она это, чтобы не дать рассыпаться моим осколкам или своим собственным. Она прижалась щекой к моей груди, и я чувствовал, как она дрожит; чувствовал, как она ломается, разделяя свою муку со мной, зная, что она у нас — одна на двоих.

С замиранием сердца я обнял её в ответ, положив подбородок ей на макушку, а ладонь — на волосы, пытаясь утешить её простыми поглаживаниями.

Это был предел того, что я умел; к сожалению, я никогда не был мастером утешения. Я умел писать, это да — мне было легко переносить чувства на бумагу. Иногда я мог даже произнести их вслух, если никто не смотрел.

— Может, однажды станет легче, Дэн. Может, однажды нам станет легче, — прошептала она, прежде чем отстраниться и подойти к Эразму, чтобы заставить его перестать пить. Она осторожно забрала у него бокал и придержала самого Эразма: казалось, он едва держится на ногах.