Поскольку Адар зажал ему рот ладонью, пытаясь хоть как-то его утихомирить, Данталиан решил заговорить со мной единственным способом, который я не могла проигнорировать — он грубо ворвался в мой разум, пытаясь спасти меня.

Спасти меня от самой себя.

— Умоляю, флечасо, не оставляй меня! С тех пор как ты рядом, ты разогнала окутывавшую меня тьму и принесла свет в мою жизнь. Прошу, не ненавидь меня настолько, чтобы обрывать свою!

Он продолжал выкрикивать эти слова у меня в голове.

— Прошу тебя!

Он смотрел на меня с мольбой, заклинал так, как никогда и никого прежде.

Мне не оставалось ничего иного, кроме как утопить свою боль, а вместе с ней и частичку его боли, в слезах.

Я надеялась, что однажды они смогут меня простить; надеялась, что однажды он сможет меня простить.

Я подняла руку и вонзила лезвие себе в сердце. Боль была раздирающей, ноги перестали держать мой вес. Я мешком рухнула на колени. Но та агония была ничем по сравнению с тем, что я испытала, вырывая сталь из грудной клетки. Но я должна была это сделать.

Я услышала, как кинжал с глухим звоном упал рядом, но мне было уже наплевать.

Я знала, что смерть не придет мгновенно, хотя человеку хватило бы и пары секунд. Нам, демонам, требовалось больше времени — не знаю точно сколько, но я была уверена, что эта мука еще потянется за мной.

Спина грубо коснулась каменистой земли. Я проигнорировала жжение от острых камешков, царапавших кожу; я чувствовала лишь, будто тысячи других невидимых лезвий с неистовой силой полосуют мою рану, из которой густо и тяжело вытекала кровь.

В ушах зазвенело. Ферментор быстро выветривался из моих рук. Пожалуй, это было странно, но я чувствовала, как мои силы восстают против того, что я совершила.

— Нет, Арья! — Данталиану наконец удалось вырваться из хватки Адара и Астарота. В его голосе была мука, не имевшая никакого отношения к его собственному телу.

Вскоре его лицо появилось перед моим взором. Красивое как всегда, хоть и перепачканное кровью, с застывшим на нем выражением первобытного ужаса. Его большие теплые ладони тут же обрамили мое лицо; он гладил меня, пытаясь хоть немного унять это чудовищное страдание. Я почувствовала, как он обнимает меня, и тот самый покой, о котором все твердили, не заставил себя ждать.

Я не слышала, что именно он кричал с таким надрывом — вокруг стоял невообразимый шум, — но, честно говоря, мне было всё равно. Я была в руках Данталиана, который, как бы я ни пыталась это отрицать, оставался любовью всей моей жизни. Это были наши последние мгновения. И я просто хотела ими насладиться.

Интересно, что они все думают обо мне сейчас?

Я не хотела быть героиней и уж точно не хотела вызывать жалость: я просто хотела спасти своих друзей. Надеюсь, однажды они поймут мой выбор. Но худшее было еще впереди.

Только объединив силы Данталиана с моими, мы могли победить Баала, потому что у меня одной не хватило бы энергии использовать их на полную мощь. Он должен был завершить мой труд, спасти наш отряд и привести его к победе, использовав мои способности, чтобы стереть с лица земли последние сотни Молохов.

И для этого, чтобы передать ему мои силы, была необходима моя смерть.

Астарот знал об этом давно. Он пытался изменить ход событий, но тщетно: битва всегда заканчивалась одинаково — Баал захватывал власть в Аду после гибели больше половины отряда, включая нас шестерых. Тогда у него возник план, который мог дать нам шанс на победу, и когда Адар рассказал мне о нем, мне не потребовалось и двух секунд, чтобы решиться.

Я пожертвую собой, чтобы спасти их.

Адар тогда уточнил, что «спасти всех» означает спасти и Данталиана, и мне хочется улыбнуться, вспоминая свой ответ. «Он — как раз одна из причин, почему я это сделаю», — сказала я тогда, будто это было само собой разумеющимся.

Так фатум окончательно подтвердился. Астарот каждый день проверял линии будущего, и с того момента оно больше не менялось.

В последующие дни первое, о чем я думала, — это всё то, что я оставляю, и всё то, чего так и не успела попробовать. Возможно, я не сделала в жизни всего, что хотела, но я была уверена: самое важное я всё-таки испытала.

Я прожила множество крошечных фрагментов жизни, которые дали мне понять: жить, пусть это порой сложно и больно, всё же стоило.

Мы не можем позволить боли забрать нашу жизнь раньше срока. И, возможно, в страданиях всё-таки был смысл. Каждая эмоция заслуживала того, чтобы её почувствовали и прожили, как и каждое чувство, ведь они — часть пути любого существа.

А покой… покой, рано или поздно, всё равно придет. Так что стоило жить и чувствовать — чувствовать до костей, — прежде чем уйти.

Я закашлялась, выплевывая кровь, даже не понимая, откуда она берется. Тьма вокруг сгустилась; должно быть, я закрыла глаза, сама того не заметив. Данталиан встряхнул меня за плечи, заставляя их открыть. — Арья, даже не вздумай!

— Данталиан… — с трудом прохрипела я.

Он погладил мою щеку тыльной стороной ладони, и я снова встретилась с его глазами, полными ужаса. Его мощное тело била дрожь.

— Я здесь, я здесь, с тобой! Я всегда буду рядом, я тебя не оставлю.

— Ты должен… — голос подвел меня на несколько секунд из-за вспышек в груди, пронзавших при каждом движении. Связки отказывались повиноваться моему желанию говорить. — Перед тем как я уйду… ты должен… позволить мне показать тебе… кое-что.

Он неистово затряс головой и нервно забормотал: — Нет, ты никуда не уйдешь! Покажешь мне, как только поправишься.

Его голос ломался от избытка чувств. Он никогда не умел их проявлять, а тем более — справляться с ними. Его глаза никогда не были такими влажными и красными; мне казалось невозможным, что я никогда не увижу слез, бегущих по его щекам, дающих выход его боли.

В каком-то смысле мне показалось правильным плакать за него. За слезы, которые он не мог пролить; за боль, которой он не мог дать волю; за ярость на нашу общую судьбу и за нашу любовь, которой нам предстояло сказать «прощай».

Это окончательно подтвердило ему: настал конец, и он не может меня спасти. Наше время истекло именно тогда, когда мы только-только начали им дорожить.

— Ты никуда, блядь, не уйдешь! Это приказ, поняла?! — прорычал он.

Я странным образом сумела улыбнуться, пока горячие капли покидали мои глаза и бежали по щекам, замирая на губах. — Судьба не принимает приказов, любовь моя…

Эта фраза стоила мне огромных сил. Мой голос превратился в едва слышный хрип; каждая часть моего тела была настолько измотана, что я чувствовала, как жизнь выскальзывает из рук, словно мыло.

— Останься со мной, прошу тебя… Останься, — шептал он, и его нежные руки блуждали по моему телу.

Он ласкал меня так, будто хотел запомнить кончиками пальцев каждый мой изгиб, каждый шрам и каждую родинку, чтобы навсегда унести меня с собой, поселить в шаге от своего сердца. Словно он не делал этого достаточно до сего момента.

Он двигался так, будто хотел остановить время, заморозить его и поместить в стеклянный шар, в который он мог бы заходить всякий раз, когда от тоски по мне у него будет перехватывать дыхание.

Но жизнь никогда не давала второго шанса, и мы оба это знали.

— Я отказываюсь верить, что для нас нет иного фатума, — в отчаянии пробормотал он, продолжая ласкать меня так, словно от этого зависела его собственная жизнь.

Я чувствовала такую слабость, будто парю над землей. Чем больше проходило времени, тем дальше я улетала — туда, где никто не сможет меня достать.

Я услышала, как он тяжело сглотнул. Он говорил со мной лишь потому, что не мог принять факт: скоро это станет невозможным. Он пытался удержать меня здесь, с собой, не дать мне уйти. — Значит, это правда? Ты в меня влюбилась?

Еще одна одинокая слеза прочертила след по холодной коже щеки. — С самого первого дня, как увидела тебя… я поняла, что моя ночь без звезд… принесет мне… немало бед.