— Папой, — подсказала Айша, — стань папой!
Лала, застегивая пуговицы плаща, вошла и многозначительно глянула на мужа.
— Ишь, как разрумянился… Я все прекрасно понимаю! Я все знаю!
Муж широко заулыбался.
— Тогда пора тебя убирать. Слишком много знаешь.
— Какой ты противный.
Дети не без интереса слушали взрослых.
Первым опомнился Бабирханов.
— Пройдите на кухню, — предложил он, — поиграйте там.
Проводив их нетерпеливым взглядом, Лала продолжала несколько тише.
— Я прекращу все разом. Заберу ребенка и уйду! Оставайся тут один. С соседкой! Не буду больше терпеть, сил никаких нет. Во что я превратилась? Одежда на мне висит, аппетита нет, сна нет. Ты хочешь свести меня с ума? Да?! Пожалей ребенка. Некому будет…
Ему стало жаль ее. Лала действительно в последнее время сильно изменилась. Похудела, осунулась, стала раздражительной.
— Успокойся, глупая ты моя. У страха глаза велики. Что с того, что я пару раз обратил на нее внимание? Ровным счетом ничего. Абсолютно.
Бабирханов, раскрасневшийся от волнения, не находил себе места в комнате. Он то садился, то вставал, то закуривал и гасил сигареты одну за другой.
— Успокойся, — неуверенно начал он, — возьми себя в руки. Ну, честное слово, ты несешь чепуху. Совершенно беспочвенную. Поверь мне.
— Я не верю тебе. Боже, как я несчастна, — заплакала она.
Ему никогда не приходилось видеть жену такой возбужденной. Справедливость ее упреков вызвала в нем волну сострадания. Он быстро подошел к ней.
— Мне никто, кроме тебя и Светы, не нужен.
— Отойди от меня, ты мне противен.
Он попытался обнять ее, но она увернулась.
— Знала бы, ни за что не согласилась бы на обмен. Три комнаты. Плевать на эти три комнаты, если ни в одной из них нет покоя. Все время в напряжении. Были две — было лучше.
— Но ведь папа жил один, и вдали от центра. Один, без присмотра, старый и больной человек.
— И он меня по-своему мучает. Холодильник ему убери. А куда я его уберу? На кухне нет места.
Телефонный звонок остановил Лалу. Она хотела поднять трубку, но в последний момент, безразлично всплеснув руками, отошла прочь.
— Слушаю. — Бабирханов узнал ее. — Да… Добрый вечер, Эсмира. У нас, у нас она. Играют дети. Им так хорошо вдвоем, не беспокойтесь… Проводим… или я, или Лала. Не за что. Пожалуйста. До свидания.
Лала в бешенстве подскочила к мужу.
— Им так хорошо вдвоем… Им так хорошо вдвоем. Это что, намек?
Вошел отец Бабирханова, незаметно отворивший входную дверь. Обычно он не пользовался своим ключом.
— Расскажи отцу о своей любви, — позлорадствовала Лала.
Отец молча снял плащ и, не глядя ни на кого из присутствующих, подошел к окну. Некоторое время он молчал.
С самого начала он не вмешивался в дела сына. Даже тогда, когда выбор сына пал на Лалу. Он не был против, но и не был за. Бехруз был его любимым сыном, связующим звеном между им и разведенной женой, которую он все-таки любил, но упорно не желал признаваться себе в этом.
Одиночество вдвоем с женой, вдвоем с сыном.
— А я-то думал, с обменом обрету покой, — дрогнувшим голосом сказал он, не оборачиваясь.
Лала громко всхлипнула.
— Он любит эту женщину…
Отец обернулся и строго глянул на сына.
— Она что? Серьезно?
— Говорю тебе, ненормальная. Уймись ты, Лала!
— А все же? — Отец подошел к сыну.
Неожиданно в дверь заглянули соседки и, потоптавшись, как-то неловко втиснулись в комнату. Тетя Полина, рослая пятидесятилетняя женщина, подсела к Лале, уже успокоившейся от слез.
— Лала, почему ты плачешь? Что с тобой?
— И дверь не заперта, — добавила Гюля, молодая и довольная собой женщина. — Добро пожаловать, воры.
— У него роман, — обреченно произнесла Лала.
— Ты только успокойся, — тетя Полина сразу же приняла на себя роль защитницы несправедливо оскорбленных. — Гюля, принеси воды!
— Успокойте ее, пожалуйста. — Отец заторопился в свою комнату. — По-моему, она собралась уходить. Не буду мешать.
— И мне, пожалуй, тут нечего делать. — Бабирханов направился к выходу.
Тетя Полина пытливо глянула на него.
— Что же у вас все-таки произошло?
— Ничего особенного. Да ну… — Он резко шагнул за порог и сильно хлопнул дверью.
Вошедшая Гюля понимающе кивнула тете Полине.
— Эсмира, — успела она шепнуть.
— Не может быть, — не сразу нашлась тетя Полина.
Лала глотнула воды и направилась в ванную.
— Клянусь аллахом, — осмелела Гюля, — весь двор об этом говорит. Вы представляете, что будет, если узнают ее братья? Разорвут обоих! И его, и ее! Каждый день — новое платье, — с завистью, понизив голос, продолжала Гюля, — Эсмира здорово изменилась. Расцвела на погибель чужой семьи.
Тётя Полина неожиданно всплеснула руками.
— Нет, — твердо сказала она, — не верю, что встречаются. Она не так воспитана.
— А четыре года одиночества…
Тетя Полина сердито оборвала ее.
— По себе судишь? С двумя женихами встречалась, а вышла за третьего?
— И это вы мне? — Гюля сделала круглые глаза. — Вы, та самая Полина, которая провела всю свою молодость в ресторанах и кебабных?! Какое хамство!
— Не твое собачье дело, — огрызнулась тетя Полина. — Двух женихов обанкротила, а замуж за третьего. А еще азербайджанка. Тьфу!
— Уж чья бы корова мычала…
Вошла Лала, успевшая привести себя в порядок.
— Что вы стоите? Садитесь, тетя Полина. Гюля, сядь.
— Да нет, я пойду. — Тетя Полина направилась к выходу. — Ты уж не очень, Лала. Все прояснится, утрясется, вот увидишь.
— Поздно, — Лала обреченно махнула рукой.
Гюля, о чем-то думая, вдруг хлопнула себя по коленке.
— Слушай, позвони ее братьям. Пусть поугомонят ее. А то у нее крылья выросли!
— Вот язва, — процедила сквозь зубы тетя Полина и захлопнула за собой дверь.
Некоторое время Лала раздумывала. Затем принесла записную книжку и протянула Гюле.
— Запиши номер.
Гюля тотчас же записала.
— Вот, и не медли.
— Спасибо. — Лала встала. — Я тебе позвоню еще.
— Пока.
Пропустив Бабирханова, Гюля выскользнула за дверь. Следом вошли в комнату Света и Айша.
— Света, доченька, собирайся. Поедем к бабушке. Собери игрушки. Там пригодятся.
Муж устало плюхнулся в кресло. Его волнение почувствовала жена, но самолюбие, чувство собственного достоинства, скорее тщеславного, брали верх. Казалось, Лала была непоколебима в своем решении.
— Одумайся, пока не поздно.
Лала, набивавшая дорожную сумку платьями, бельем, предметами первой необходимости, даже не удостоила его взглядом.
— Поздно, слишком поздно, — бесстрастно начала она, не отрываясь от дела. — Надо было сразу, а я почему-то терпела и надеялась. Думала, ошибаюсь. Ан, нет! Ты даже в лице меняешься, когда говоришь с ней. Со мной ты никогда не говорил так, так не менялся. Значит, никогда меня не любил! А я тешила себя иллюзиями. Что ж, оставайся.
— Говорю тебе, не дури.
— Да ну тебя. Айша, тебя дядя проводит. После нас.
Айша подошла к Бабирханову.
— Будем играть в домики?
— Будем.
— Папой станешь?
Лала стремительно подошла к Айше.
— Только не при мне. Вставай, мы тебя сами проводим.
Оставшись один, Бабирханов крепко выругался. Он встал и взволнованно заходил по комнате. Странно. Что это все значит? Неужели я действительно так переменился? Он включил телевизор и быстро выключил его. Что-то надо делать… С кем-то надо поделиться. С кем? Он остановился. Несколько секунд раздумывал. Решение пришло не сразу. Пожалуй, так и сделаю. Подойдя к телефону, он быстро набрал номер.
— Эсмира, вы? Добрый вечер, еще раз. Айша уже дома? Хорошо… Вы знаете, позвонил вам, чтобы сказать… Даже не знаю как… В общем, Лала ушла… Не знаю… Может быть… Не знаю… Знаю одно. По-моему, из-за вас.
— Что вы говорите? Ведь у вас жена, семья.
— Моя жена убедила меня в том, что я полюбил вас.
