— Торн, присядь, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, не опуская взгляд.

Он замер, его грудь тяжело вздымалась. Казалось, он вот-вот взорвется или вытолкнет меня вон. Но он вздохнул и опустился на низкий табурет.

От первого касания мужчина вздрогнул, как от удара током, но не оттолкнул, поэтому я продолжила. Я обтерла его шею, плечи широкую спину и грудь. Я старалась не думать о нем как о мужчине, о том как приятно к нему прикасаться, какие твердые у него мускулы и удивительно нежная кожа. Но в итоге только об этом и думала. Сама не заметила, как мое собственное дыхание стало тяжелее.

Я опустилась на корточки перед ним, чтобы промыть и перевязать его ногу. Торн сидел, застывший, как изваяние, и только его хвост нервно подергивался.

Рана затянулась, но края выглядели припухшими. Я старалась действовать аккуратно, чтобы не сорвать с нее корку. Он сглотнул и сжал руки в кулаки.

— Прости, если причиняю боль. Можешь немного вытянуть ее вперед?

Я старалась не смотреть никуда кроме ноги, но когда его член дернулся под повязкой, не удержалась. Он тут же опустил на повязку руку. Я подняла глаза, он не смотрел на меня. Поджал губы и отвернулся. Смущенный?

Я сделала вид, что не заметила его возбуждения, встала и взяла гребень, чтобы расчесать его волосы. Он попытался выхватить гребень, но его пальцы плохо слушались. Я отвела его руку в сторону.

— Ты хуже моего младшего брата, тот тоже вечно ворчал и фыркал, когда я его расчесать пыталась.

Я начала рассказывать про одну из проделок Бобби, когда из-за него сбежали все наши куры и мы полдня бегали по полю, ловили их. Плечи Торна опустились, расслабившись. Я расчесывала его темные, почти черные волосы. Они сильно отрасли. Раньше он всегда ходил с короткими.

— Я могу тебя постричь, если хочешь.

Он неохотно кивнул.

— Хорошо, я спрошу у девочек ножницы и приду к тебе завтра.

Я могла бы сбегать за ними сейчас, но хотела, чтобы был повод вернуться. Я взяла мазь от Ри’акса, осторожно начала втирать ее в края его шрамов, особенно в те, что на плече и груди, где кожа все еще была воспаленной. Он зажмурился, его лицо исказила гримаса — не столько от физической боли, сколько от унижения.

И тут во мне что-то надломилось. Вся моя решимость, все эти дни терпения вылились в тихий, сдавленный поток слов.

— Я знаю, что я… ущербная для тебя, — прошептала я, глядя на свои руки. — У меня есть ребенок от другого. Я не такая, как другие девушки здесь. И я понимаю, если ты презираешь меня за это. За то, что из-за моей неловкости, из-за того, что ты меня защищал… ты пострадал.

Я подняла на него глаза. Его взгляд был прикован к полу, лицо стало каменным, мрачным, как скала перед бурей.

— Но, пожалуйста, — голос мой дрогнул, — прости меня. Прости за то, что я стала причиной твоей травмы. Я не хотела. Я никогда не хотела причинить тебе зло. И… я была бы так рада, если бы мы могли просто… быть друзьями.

Я закончила с мазью, вытерла руки. В хижине повисла тишина, густая и тягучая. Он не смотрел на меня. Он, казалось, вообще перестал дышать. Я собрала свои тряпки, таз с водой. Мое сердце било тревогу. Я сказала слишком много, разрушила хрупкое перемирие.

Я повернулась, чтобы уйти.

Он взял меня за руку. Всего на мгновение, тут же отпустил, но я поняла и улыбнулась.

Глава 7. Торн

Костер пылал, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. Смех, музыка... Я стоял в тени огромного дерева, опираясь на палку, и наблюдал.

Тарани и Саманта в цветочных венках и новых платьях улыбались своим к’тари — Рокару и Ватору. Те смотрели на них так, как должен смотреть мужчина на свою к’тари: с гордостью, обожанием. Молодые, сильные, целые. Их будущее было ясным, как вода в горном источнике.

Все взгляды были направлены на эти пары, но я смотрел только на Нее.

Оливия стояла чуть в стороне, качая Тоню на руках. В темных волосах алел цветок. Оливия говорила с Аишой, кивала Кара, улыбалась Моне. Она была частью этого круга света и тепла. Естественная, настоящая.

«Я знаю, что я… ущербная для тебя. У меня есть ребенок от другого.»

Ее слова, сказанные тогда в хижине, жгли мне душу, как раскаленный уголь. Какая нелепость. Какое чудовищное непонимание. Она считала себя испорченной, неполноценной из-за ребенка, который был для нее всем миром. Из-за прошлого, которое она не выбирала.

Она не понимала. Она, с ее добротой, которая не знала границ, с ее упрямой нежностью, с ее глазами, видевшими что-то хорошее даже в таком, как я… Она была совершенством. Несмотря на шрамы в душе, на боль воспоминаний, она продолжала дарить свет. Свет, который она так щедро лила на меня, не подозревая, что он обжигает меня сильнее любого костра.

Недостаточной была не она. Недостаточным был я.

Я — калека. Воин, который не может защитить. Мужчина, который едва может позаботиться о себе. Я не смогу обеспечить ее, не смогу дать ей того спокойствия и безопасности, которое дают другим женщинам их сильные, здоровые мужья. Я не смогу построить ей хижину, принести с охоты лучшую добычу, отстоять ее честь в честном бою.

Память раз за разом подкидывала воспоминание о ее руках на моей коже. Никогда женщина так не касалась меня. Это было пыткой и блаженством одновременно. Я старался думать о боли в ранах, о унижении своего положения, но мое тело, глупое, животное, отозвалось на ее близость, на ее запах, на тепло ее пальцев. Оно вспомнило, что оно — мужское. И отозвалось постыдной, очевидной готовностью. Я видел, как она заметила. Видел, как ее взгляд на миг задержался, как ее дыхание сбилось. И я видел ее усилие сделать вид, что ничего не было. Ее такт ранил меня сильнее любого насмешливого взгляда.

Музыка сменила ритм, стала быстрее, зазывнее. Начались танцы. Пары вышли на расчищенную площадку перед костром. Движения были страстными, дикими, полными жизни и обещаний. Я видел, как Дарахо притянул к себе Аишу, нежно положив руку на ее огромный живот. Видел, как Арак кружил смеющуюся Лиму. Видел, как даже Ри’акс, обычно сдержанный, что-то шептал на ухо смущенной Каре, ведя ее в танец.

И тут она направилась ко мне. Оставив Тоню на попечение Море, с двумя глиняными чашками в руках. Оливия села на поваленное бревно рядом, протянула мне одну из чашек. В ней плескался крепкий, дурманящий напиток из кореньев и фруктов, который готовили для праздников.

— За счастье молодых, — сказала она с легкой улыбкой, но в ее глазах читалась осторожность.

Я взял чашку. Наши пальцы едва коснулись. Искра. Я сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди, притупив остроту мыслей.

Она не стала ждать моего ответа, которого все равно не было. Она начала говорить. О том, как красиво выглядели невесты. О том, как Тоня впервые так долго не плакала на чужих руках. О том, что Аиша боится родов, но Дарахо не отходит от нее ни на шаг. Ее голос был тихим, успокаивающим фоном к дикой музыке и смеху. Она смотрела на танцующих, а я смотрел на нее. На профиль, освещенный отблесками костра. На длинные ресницы, на губы, шевелящиеся в такт словам.

Она болтала, я слушал.

Я мог бы провести так всю жизнь.

Глава 8. Оливия

— Глупый план, — проворчал Дарахо выслушать меня.

— Идеальный, — возразила Аиша, засмеявшись. — Вот уж не ожидала такой хитрости от тебя, подруга.

— Если Торн не хочет… — начал вождь.

— Никто на сильно под венец его не ведет. К тому же Оливия права, Тоня довольно капризный ребенок, она мешает другим отдыхать. А Торну в отличии от остальных с утра работу не надо, так что если не выспиться не страшно. Говорил же, что он хочет быть полезным. Вот пусть присносит пользу, пустив к себе Оливию пожить.

— Это временно, — напоминаю я. Дарахо кивает, бурча что-то невнятное про землянок, за что получает по заднице от Аиши. Удивительно, что это его не злит, он улыбается и целует жену.