Быстро отлегло.

Без удовольствия она встала на цыпочки, повернула ключ в замке и откинула крышку ящика. Она давно не открывала ящик. Ей навстречу пахнуло разгоряченным пыльным воздухом и газетной краской. Помимо газет, там лежал конверт без подписи в дорогой плотной обложке, вроде приглашения на свадьбу или юбилей. Записка написана от руки, аккуратно согнута по шву и заклеена. Письмо без подписи — для нее, конечно, не Лене, про Леонида уже давно забыли — ему никто не пишет. Она огляделась и подумала, что с письмом делать — с этой короткой весточкой, с этим тотальным концом всему, концом ее жизни в городе. Она не могла заставить себя читать на улице, но и до дома не донесла. Назвала письмо

приветом

— так было проще, затем уселась на крыльцо — и началось.

«Уважаемая Нинель Нестерова! Я не мелкий пакостник, который мусорит в подъездах, ты меня снова с кем-то спутала. В связи с чем, план продажи клиники, моего подарка тебе кажется мне безвкусным и диким. Я никому просто так не врежу, это не мой стиль. Ты, наверное, не в своем уме. Думаю, ты страдаешь интоксикацией или манией величия. Попробуй клизмы. Или кури что-нибудь другое.

P.S.: сообщаю, что развелся.

P.P.S.: хоть раз попадешься мне на глаза, я тебя уничтожу».

Стрела попала в цель. Нина потеряла дар речи: еще не привыкла к своему новому амплуа гадины. Все легче быть жертвой.

Утро было свежее и красивое. Дикие птицы вернулись с юга, гоготали как на комедии; вдоль Набережного проспекта ярко-желтым горели кружки мать-и-мачехи. Нина бросила машину у магазина «Все для сада» и прошла пешком полквартала: хоть какое-то глазам разнообразие, подумала она.

Не то чтобы она не хотела идти на работу, но все же чувствовала себя хорошо в одиночестве. Будто обновленной и самостоятельной, будто сердце ее больше не разбито. На нее поглядывали мужчины в летних легких костюмах. Не вульгарно — вежливо, сдержанно, слегка заинтересованно. Мужской взгляд ни с каким не спутаешь. Но она чувствовала себя отстраненной, аккуратной и ко всему безвкусной.

Вот какова жизнь, думала она. Не такие уж это цветочки и бабочки. Она пыталась припомнить, что о ней читала, какой-нибудь афоризм, но ничего не приходило на ум.

Выживай, выживай, выживай.

А смысл в чем? Сбоку еще был многошумный прибой. Бурливая река.

Вскоре, проведя один или два? — часа в кабинете, она отправилась в регистратуру на разведку; Администратор сказала, к ним в руки попала какая-то важная птица и надо бы составить индивидуальный план лечения. В холле было спокойно, и все же ее тошнило как кошку от огурцов. (Почему именно кошку? Потому что они всегда ведут себя так, будто никому не принадлежат и готовы уйти. Вот и она тоже.)

Бесполезно сидеть в кабинете — ей все равно не до работы сейчас, когда больше сего на свете ей хочется есть и спать! Необходимо, просто необходимо пообщаться с кем-нибудь…

Поколебавшись несколько минут, Нина все же решила заглянуть в операционную, проверить чем там занят Иннокентий Петрович. Он, конечно, помнит как преследовал ее с предложением лечить зубы во сне и будет доволен, узнав что теперь у врачей не будет причин злословить по поводу невнимания к их идеям.

В последнее время роли переменились, и рабочий коллектив заваливает ее предложениями и просьбами: и хочет активности от нее!

Нина наспех посмотрелась в зеркало, поправила накрахмаленную стойку халата, затянула потуже пояс вокруг тонкой талии и, откинув назад короткую гриву блестящих волос, направилась к двери.

Зевая от духоты и чего-то похожего на скуку, девушка прошлась по коридору, не обращая внимания на то, какой ажиотаж она вызывает. После недавней болтовни, смеха и шуток в наступившей здесь тишине было нечто почти меланхоличное, но Нина стараясь не обращать ни на что внимание остановилась перед операционной, где было рабочее место Кеши.

— Столько лет их растила и дала обкромсать себя по ухо, — глухо прозвучал голос одной из санитарок из слабого сияния операционной.

— Прическа это ее личное дело, — удивился Кеша.

Возможно, лучше зайти после обеда и не подслушивать из коридора сплетни, чья главная героиня некто иная как она сама.

— Зубы тоже теперь новые. Со вставными стала еще краше, очень удачная эстетическая работа.

— Согласна, Иннокентий Петрович. Только Лужина жалко. Хороший врач был, на ровном месте взял и уволился.

— Это вы про тот случай, когда на него хулиганы напали и нос сломали?

— Да-да, это как раз когда Нинель Алексеевна с беговой дорожки на лицо упала. Два ребра себе сломала, ключицу и вывихнула запястье.

— Так это вы про то время, когда Нинель Алексеевна из дома не выходила, пока я самолично ее оттуда уговорами не выковырял, — махнул рукой Кеша и убежденно добавил: — если бы не ее больничный, то Лужин бы не уволился. Не позволила.

Нина нарочно потеряла интерес. Была какая-то причина у Лужина уволиться, как всегда задетая гордость, но она боялась ее услышать.

Нина дернула ручку вниз и постучала в дверь операционной. Услышав паузу в разговоре, она почти ворвалась в помещение, прислонилась к стене и смеющимся взглядом обвела Кешу, сидевшего прямо перед ней на вертящемся стуле с колесиками, и санитарку Жанну, пристально наблюдавшую за начальницей из-за массивного сухожарового шкафа для стерилизации инструмента. Нину снова накрыла тошнота. Ее спасла Жанна: открытая банка с дезраствором была завинчена и убрана в шкафчик, чересчур воняет хлором, показала жестом она.

Глядя на нее Кеша задумчиво потер подбородок, оглядел цвет лица, нахмурил чело, разгладил, а потом, видимо пришел к какому-то заключению и спросил, чем она питается. Кажется, он тоже что-то сделал с волосами: раньше у него просвечивала плешь на макушке как у католического монаха. Может, теперь маскирует под пробором? Или, хуже того пьет какую-нибудь химию? Ага, подумала Нина. Несмотря на дачу за городом и жизнь на свежем воздухе, возраст дает о себе знать. Не дай бог, станет как с Леней. Сердце подслушают, а там тихонько.

Тем не менее, хирург был оскорбительно игрив. Только что не говорил: в ногах правды нет, присядь-ка! Он иногда называл ее на ты, но пошутить насчет грубых функций организма — эту черту в их отношениях ему было не переступить.

— Ем как обычно, — ответила она. — Мучают запахи.

— Если есть энергия бороться с фобией, значит, здорова как бык, — попытался сострить он.

— Вы не понимаете, о чем шутите, — отрезала она. — Продолжаю ненавидеть, но пользуюсь. Потому что лень. Потому что, подошла к возрасту, когда приходит понимание того, что есть явления пострашнее, чем лифт.

— Утром тошнит?

— Нет, — соврала она.

— Значит, будет.

Он стал заполнять медицинскую карточку — больше для вида, конечно. И при этом хихикал: наверное, считал что всем исключительно весело. В какой-то момент тяжесть должности дала обратный эффект: с каждой новой секундой в глазах присутствующих она превращалась в наивную простушку. Глядя на не нее, Кеша видел лишь молоденькую и, значит, слабую и неопытную девицу.

— Да беременная вы! — не выдержала и сказала Жанна. И прибавила, что не собирается провести остаток смены, убираясь как аборигены без раствора и не шумя, точно в библиотеке.

Нине почему-то стало за себя стыдно. То, с какой убежденной легкостью ей поставили диагноз начисто вырубило из колеи. Она извинилась и вышла. Остаток пути она молчала с застывшей улыбкой на губах. Так и преодолела расстояние до своего кабинета негнущейся деревянной походкой.

Нина стояла у машины на парковке, глядела на проспект, на лице ее плавала улыбка, воспоминания о прошедшем УЗИ переполняли душу. Судя по положению солнца, утро было в самом разгаре, а она поднялась больше двух часов назад, мечтая заспаться дольше, чем когда-либо в жизни.

Вечером Сережа и Света принесли удобный легкий пластиковый тазик и брусничный морс. Сережа посоветовал выпить чай, сказал, что это лучшее лекарство, но она не хотела рисковать. Света была довольно внимательна, но притом задумчива: как-то неправильно, заметила она, что ты родишь первая. Нина сказала, что не хочет портить им вечер, пусть они идут и занимаются чем хотят; так они и сделали. Единственный плюс — они не пытались остаться на ужин. Гостеприимство возможно при самых разных обстоятельствах, но рвота — не из их числа.