Когда по шуму шаговъ надъ моей головой и движенію корабля я замѣтила, что мы идемъ подъ парусами, то пришла въ сильное недоумѣніе; я боялась, что мы уйдемъ, не повидавшись съ нашими друзьями; но скоро я разубѣдилась въ этомъ, слыша, что бросаютъ якорь; въ то же время кто то сообщилъ, что утромъ намъ позволятъ выйти на палубу для свиданія съ тѣми, кто къ намъ пріѣдетъ.

Всю эту ночь я спала на голомъ полу, вмѣстѣ съ другими арестантами; но потомъ намъ отвели маленькія каморки, по крайней мѣрѣ тѣмъ, у кого были постели, и уголъ для сундука или чемодана съ бѣльемъ, если кто имѣлъ его. Это необходимо прибавить, потому что у нѣкоторыхъ только и были тѣ сорочки, что на нихъ, и ни одного фартинга въ карманѣ. Однако же я не видѣла, чтобы они терпѣли большую нужду на кораблѣ, особенно женщины, которымъ матросы давали за деньги стирать свое бѣлье и пр., что давало тѣмъ возможность пріобрѣтать необходимое.

Когда на слѣдующее утро насъ выпустили на палубу, я спросила у одного изъ служащихъ, разрѣшатъ ли мнѣ послать на берегъ письмо моимъ друзьямъ, чтобы они, узнавъ гдѣ мы стоимъ, могли прислать мнѣ нѣкоторыя необходимыя вещи. Это былъ боцманъ, человѣкъ очень вѣжливый и привѣтливый; онъ объяснилъ, что съ первымъ приливомъ въ Лондонъ отправится корабельный ботъ и онъ сдѣлаетъ распоряженіе доставить на немъ мое письмо.

Дѣйствительно, онъ доставилъ мое письмо въ руки гувернантки я привезъ отвѣтъ; передавая мнѣ письмо, онъ возвратилъ данный мною шиллингъ, говоря:

— Возьмите ваши деньги, онѣ не понадобились, письмо я доставилъ самъ.

Меня такъ удивило это, что сначала я не знала, что ему сказать, однако, послѣ небольшой паузы, я отвѣтила:

— Вы слишкомъ добры, сэръ; и было бы совершенно справедливо, если бы вы оставили деньги у себя за исполненіе моего порученія.

— Нѣтъ, нѣтъ, — сказалъ онъ, — мнѣ и такъ хорошо заплатили. Кто эта дама? Ваша сестра?

— Нѣтъ; она хотя мнѣ и не родственница, но мой самый дорогой и единственный другъ въ мірѣ.

— Вѣрно, что мало такихъ на свѣтѣ друзей. Вы знаете, она плакала, какъ ребенокъ, читая ваше письмо.

— О, да, — замѣтила я, — я увѣрена, что она не пожалѣла бы и ста фунтовъ, если бы могла вырвать меня изъ этого ужаснаго положенія.

— Неужели? — спросилъ онъ, — но я думаю, что я могъ бы за половину дать вамъ возможность освободиться…

Онъ такъ тихо сказалъ эти слова, что ихъ никто не могъ услышать.

— Увы, сэръ, — отвѣчала я, — но это было бы такое освобожденіе, что если бы меня поймали, то я заплатила бы за него своею жизнью.

— Да, разъ вы уйдете съ корабля, надо быть очень осторожной, и въ этомъ отношеніи я ничего не могу сказать.

На этомъ мы пока прекратили разговоръ.

Между тѣмъ моя гувернантка, вѣрная до послѣдней минуты, передала письмо моему мужу въ тюрьму и получила на него отвѣтъ; на другой день, она пріѣхала сама, привезла мнѣ, во-первыхъ, такъ называемую морскую койку и обыкновенную домашнюю утварь; потомъ сундукъ, сдѣланный спеціально для моряковъ, со всѣми удобствами и наполненный всѣмъ, что мнѣ было необходимо; въ одномъ изъ угловъ этого сундука устроенъ былъ потаенный ящикъ, въ которомъ хранилась моя касса, то есть въ ней она положила столько денегъ, сколько я рѣшила взять съ собой. Я просила ее оставить у себя часть моего капитала, съ тѣмъ чтобы она купила и прислала мнѣ потомъ тѣ вещи, которыя понадобятся, когда я устроюсь, потому что деньги не имѣютъ особеннаго значенія тамъ, гдѣ все покупаютъ за табакъ; при самомъ большомъ благоразуміи было бы не выгодно везти ихъ отсюда.

Но мое положеніе въ этомъ отношеніи было совершенно особенное: я не могла отправляться въ ссылку безъ денегъ и безъ вещей, но съ другой стороны не могло не обратить на себя вниманіе то, что бѣдная арестантка, которая должна быть проданной тотчасъ какъ ступитъ на берегъ, везетъ съ собой большой грузъ различныхъ товаровъ; эти товары могли конфисковать; поэтому я взяла съ собою только часть своего капитала, оставя другую у моей гувернантки.

Она привезла мнѣ много другихъ вещей, но я должна была не особенно выставлять ихъ на показъ, покрайней мѣрѣ, до тѣхъ поръ, пока не узнаю характера нашего капитана. Когда моя гувернантка вошла на корабль, я дѣйствительно думала, что она умретъ; у нея замерло сердце при мысли, что она разстается со мной въ такомъ положеніи; она плакала такъ безутѣшно, что я долго не могла съ ней говорить.

Тѣмъ временемъ я успѣла прочитать письмо отъ моего мужа, въ которомъ онъ говорилъ, что не можетъ такъ скоро собраться, чтобы отправиться со мной на одномъ кораблѣ; но главное, онъ начинаетъ сомнѣваться, чтобы ему позволили выбрать корабль по своему желанію, хотя онъ отправляется въ ссылку не по суду, а добровольно; если же, благодаря какому нибудь несчастью на морѣ или моей смерти, онъ не застанетъ меня тамъ, то это погубитъ его навсегда.

Все это представляло такія затрудненія, что я не знала, что дѣлать; я разсказала моей гувернанткѣ наше дѣло съ мужемъ, не открывая впрочемъ, что онъ мой мужъ, и объяснивъ только, что мы согласились ѣхать вмѣстѣ, если ему разрѣшатъ отправиться на томъ же кораблѣ, и что онъ имѣетъ деньги.

Теперь же главной заботой было устроить такъ, чтобы онъ могъ отправиться на одномъ кораблѣ со мной, чего мы наконецъ и достигли, хотя съ большими затрудненіями, при чемъ онъ долженъ былъ подвергнуться всѣмъ формальностямъ ссыльнаго каторжника, хотя отправлялся въ ссылку не по суду; это было для него большимъ оскорбленіемъ. Правда, его освободили отъ рабства и потому его не могли, какъ насъ, продать по прибытіи въ Виргинію, но за то онъ былъ обязанъ заплатить за свое путешествіе капитану, отъ чего мы были избавлены; все это привело его наконецъ въ такое недоумѣніе, что онъ, какъ ребенокъ, не могъ ничего дѣлать безъ указаній.

Между тѣмъ я провела цѣлыхъ три недѣли въ неопредѣленномъ положеніи: я не знала, будетъ ли со мною мой мужъ или нѣтъ, поэтому я и не могла рѣшить, въ какомъ смыслѣ принятъ предложеніе честнаго боцмана, что по справедливости казалось ему весьма страннымъ.

Въ концѣ этого времени мой мужъ прибылъ на корабль; онъ былъ раздраженъ и имѣлъ унылый видъ; его гордое сердце кипѣло гнѣвомъ и негодованіемъ на то, что его, какъ каторжника, привели и бросили на корабль три Ньюгетскихъ тюремныхъ сторожа. Онъ горько ропталъ на своихъ друзей, которые хотя и ходатайствовали о немъ, но встрѣтили большія затрудненія и имъ объявили, что ему оказана большая милость, потому что послѣ полученнаго изъ разрѣшенія на добровольную ссылку открылись противъ него такія улики, что его слѣдовало предать суду. Этотъ отвѣтъ успокоилъ моего мужа, такъ какъ онъ очень хорошо зналъ, что ожидало его послѣ суда, и теперь только онъ оцѣнилъ мой совѣтъ согласиться на добровольную ссылку; когда онъ успокоился и его раздраженье противъ этихъ адскихъ ищеекъ, какъ онъ называлъ судей, прошло, лицо его прояснилось и онъ сталъ веселъ. Я сказала ему, какъ я счастлива, что мнѣ удалось второй разъ вырвать его изъ когтей. Онъ обнялъ меня и съ глубокой нѣжностью призналъ, что я дѣйствительно дала ему такой совѣтъ, лучше котораго нельзя было придумать.

— Дорогая моя, сказалъ онъ, — ты мнѣ два раза спасла жизнь! Отнынѣ она принадлежитъ тебѣ и я всегда буду слѣдовать твоимъ совѣтамъ.

Первой нашей заботой было опредѣлить наши средства; онъ откровенно объяснилъ мнѣ, что, когда его привели въ тюрьму, то у него былъ порядочный капиталъ, но жизнь тамъ, на правахъ джентльмена, пріобрѣтеніе друзей и расходы по веденію процесса стали очень дорого, такъ что у него осталось всего 108 фунтовъ золотомъ, которые и находятся при немъ.

Главное наше неудобство заключалось въ томъ, что капиталъ въ деньгахъ не былъ производителенъ при поселеніи; я полагаю, что у моего мужа дѣйствительно не было денегъ больше того, сколько онъ говорилъ; но у меня въ то время, когда случилось со мной это несчастье, лежало въ банкѣ отъ 700 до 800 фунтовъ, которые находились въ рукахъ моей вѣрной подруги. Не смотря на то, что эта женщина была безъ принциповъ, она сохранила ихъ, и такимъ образомъ помимо тѣхъ, что я брала съ собой, у нея оставалось 300 фунтовъ моихъ денегъ; кромѣ того я увозила съ собой много цѣнныхъ вещей, между прочимъ двое золотыхъ часовъ, столовую серебрянную посуду и нѣсколько колецъ: и все это было краденное. Съ такимъ состояніемъ и имѣя шестьдесятъ одинъ годъ отъ роду, я пустилась въ новый міръ въ качествѣ ссыльной, которую изъ милосердія отправили за море вмѣсто того, чтобы отправить на висѣлицу. На мнѣ было старое, хотя чистое и необорванное платье, и на всемъ кораблѣ никому не было извѣстно, что я везу съ собой богатый грузъ.