Я играю с концами своего хиджаба.

— Alhamdullilah⁴¹.

Он смотрит на меня нежно.

— Тебе что-нибудь нужно?

Ты. Мне нужно, чтобы ты уехал со мной.

— Нет, — отвечаю я вместо этого.

Он улыбается и встает, доставая что-то из кармана. Он протягивает руку, это аккуратно сложенный листок бумаги.

— Открой его.

Я открываю и тихо ахаю. Он нарисовал океанский лес. Огромные деревья окружают маленькую девочку, листья развеваются на ветру. Рядом с ней маленькая рыбка с полосками вдоль тела.

— Это огненная рыба, — указывает Кенан. — Я думал, у нее будет друг цвета пламени. Он мог бы освещать ей путь, когда стемнеет.

Мой пульс учащается, и я прижимаю листок к груди.

— Спасибо.

Он чешет затылок, его щеки розовеют.

— Хотел подбодрить тебя после... ну, ты знаешь.

— Я буду хранить это вечно, — выдавливаю из себя смелую улыбку.

Он отвечает ей, а затем делает жест в сторону маленького мальчика.

— Хочешь послушать историю вместе с ним?

Я смеюсь.

— Да.

Стоя рядом с нетерпеливым маленьким мальчиком, я кладу рисунок в карман и наблюдаю, как Кенан загорается. Он командует словами, привнося в каждое из них удивление, и вскоре мы оказываемся окружены людьми, все прижимаются друг к другу, желая забыть свою боль и сбежать в другой мир. Кенан встает, его голос становится громче, когда он вызывает корабли, которые летят, и волшебные лимоны, которые оживляют тебя на грани смерти. Он пленительный, прирожденный рассказчик.

Но с каждым словом тяжесть ложится на мое сердце, и я медленно отступаю сквозь толпу, пока не вижу только его растрепанные волосы и широкие плечи. Больно видеть его, ходячего мертвеца, когда у него есть сила влиять на мир.

Оборачиваюсь, но прежде чем я выхожу из атриума, Кенан зовет меня по имени. Люди позади него разговаривают между собой и возвращаются в свои кровати и семьи, их глаза сияют немного ярче. Двое хлопают Кенана по спине, и он улыбается им. Он подходит ко мне, нахмурив брови, и я приросла к месту, каждой клеточкой желая, чтобы он был рядом со мной.

— Что-то не так? — спрашивает он.

Тупая боль отдается в моих глазах, грозя пролить слезы.

— Что ты думаешь, Кенан? — шепчу я. Все свободно написано на моем лице чтобы он мог прочитать.

Он на секунду закрывает глаза, уловив мои мысли.

— Салама, — начинает он. Его тон тихий, почти задыхающийся. — Я... ты должна понять, что это трудно.

Я чувствую, будто стою на трясущейся земле.

— Ты думаешь, мне легко уехать? Моя мать похоронена здесь! Мой отец тоже. Мой брат… — останавливаюсь, закрывая лицо руками, заставляя себя сделать глубокий вдох.

Пожалуйста, Боже, позволь ему умереть. Позволь ему обрести этот покой.

Кенан все еще смотрит на меня с тоской, когда я оглядываюсь на него.

— Мы лишены выбора, поэтому мы цепляемся за то, что обеспечит наше выживание, — отталкиваю все свои эмоции. Мой голос звучит расчетливо и холодно. — Мир не мил и не добр. Те, кто снаружи, ждут, чтобы съесть нас и ковырять в зубах наши кости. Вот что они сделают с твоими братьями и сестрами. Поэтому мы делаем все, чтобы убедиться, что мы и наши близкие выживем. Чего бы это ни стоило.

Страх прорывается за его радужной оболочкой, но все, что он собирается сказать дальше, исчезает, когда его взгляд тянется за мной, его глаза расширяются от ужаса.

Я оборачиваюсь и вижу, как Юсуф несет Ламу на своих скелетоподобных руках, и мне интересно, как ему удалось пройти весь этот путь от их дома. Кенан бежит к ним, его ужас заражает меня. Глаза Ламы полузакрыты, ее сухие губы отвисли. Кенан забирает ее у Юсуфа, кладет ее голову себе на плечо и дико смотрит на меня.

— Неси ее сюда, — указываю на пустую желтую кровать и он осторожно опускает ее, бормоча слова любви, одновременно откидывая ей волосы назад, прежде чем взять ее руки в свои и прижать их к своим губам, молясь. Юсуф стоит рядом с ним, его собственное лицо побелело от ужаса, а нижняя губа дрожит.

— Что случилось? — спрашивает Кенан Юсуфа, который качает головой, жестикулируя руками.

Я проверяю рану на ее животе, но она почти зажила, кожа розовая, без признаков гноя или инфекции.

— Лама, habibti⁴², — прижимаю стетоскоп к ее сердцу. Оно колотит по ее грудной клетке. — Как ты себя чувствуешь? Где больно?

Она шевелится, веки трепещут.

— Я чувствую себя... больной. И у меня болит голова.

Кладу руку ей на лоб. Он холодный. Покрасневшая кожа. Потрескавшиеся губы. Головная боль. Все сходится.

— Она обезвожена.

Кенан смотрит на меня с шоком, по его щекам текут тихие слезы.

— Что?

— Дай мне ее руку, — говорю я, и он делает это. Зажимаю ее ногтевое ложе на несколько секунд, пока оно не становится совсем белым, и Лама неловко ерзает. Когда я ослабляю давление, требуется некоторое время, чтобы оно снова стало розовым. — Да. Обезвоживание.

Я бегу в аптеку, хватаю один из пакетов для внутривенного вливания и бегу обратно, чтобы вставить его в ее вену. Она даже не протестует, когда я втыкаю кончик иглы в ее кожу.

— Кенан, найди ей стакан воды, — говорю я ему, и он смотрит на меня, сбитый с толку. — С ней все будет хорошо, insh’Allah⁴³. Но ей нужно попить.

Он кивает и вскоре возвращается с водой, помогая ей делать маленькие глотки. Нур услышала, что случилось, и принесла Юсуфу стул, чтобы он сел. Она похлопывает его по спине, пока он смотрит. Никто не должен так жить. Беспокоиться, что их сестра умрет от нехватки воды.

— Капельница восполнит то, что она потеряла, — прикусываю губу. — Alhamdullilah⁴⁴, это не было чем-то худшим.

Челюсть Кенана напряжена, его плечи молча трясутся. Он встает и идет к входным дверям. Я моргаю, ошеломленная, прежде чем последовать за ним. Он торопливо спускается по ступенькам, запуская руки в волосы.

— Кенан, — говорю я нерешительно.

Он оборачивается, выглядя так, будто ему больно.

Его голос звучит надломленным. Побежденным.

— Вчера, после того как ты подняла вопрос о том, что происходит с беженцами в Европе, я вернулся домой и изучил эту тему подробнее, — он останавливается, с усилием выдыхая воздух. — Людей обманывают, грабят – оставляют одних в глуши. Девочек… продают или выдают замуж. А мальчиков заставляют работать детьми.

Он опускается на землю, словно ноги больше не могут его нести, и я бросаюсь к нему.

— Кенан! — становлюсь на колени рядом с ним.

Из его горла вырывается сдавленный звук.

— Ты права. Я обещал отцу, что позабочусь о них. Что буду оберегать их до последнего вздоха. Я не могу гарантировать, что они найдут моего дядю, когда приземлятся в Италии. Я даже не могу гарантировать, что Лама выживет после обезвоживания. Но, — у меня также есть долг перед своей страной, — он погружает руки в грязь, и тусклый красно-коричневый цвет оставляет на них пятна, размазываясь по ногтевым ложам и трещинам на коже. — Салама, ты должна хотя бы признать, что это неправильно.

— Конечно, это неправильно! — восклицаю я. — Это несправедливо и неправильно. Но ты не можешь бросить Ламу и Юсуфа.

— Один за другим все уходят, — шепчет он и трет глаза, оставляя на лбу Сирию, пачкая себя землей наших предков. — Довольно скоро не останется никого, кто мог бы защищать Сирию.

— Это неправда. Ты, как никто другой, можешь изменить мир. Ты хоть представляешь, на что способно твое воображение? Разве ты не видел, как люди смотрели на тебя там? — в его темно-зеленых глазах мерцает огонек. — Борьба еще не окончена, и она не только здесь. Вся история Сирии померкла в памяти людей. Они не знают, какая она драгоценность. Они не знают, как сильно любят эту страну. Ты должен им. Ты должен нам, — яростно говорю я.

Он проводит рукой по лицу, затем прочищает горло.

— А как же чувство вины?

— Твоя любовь к Сирии будет вести тебя. Вина — всего лишь побочный эффект, — грустно улыбаюсь. — Без этой любви твои истории потеряли бы смысл.