А вот спешная свадьба Виктории сразу после передачи прав на базу отдыха, мне непонятен. Мысли, конечно, есть, но это только догадки. Играл вчера идиота, когда расспрашивал про этого Павла, не говорить ведь, что я и так всё знаю. И базу эту не случайно выбрал, помнил встречу с этой Валентиной во дворе дома Виктории, тот ещё экземпляр, конечно.

Только одного не пойму — нахрена мне это надо? Жалко эту девочку стало? Или дело в моём члене, который, словно стрелка на компасе, направляется в ту сторону, где она? Будто своей жизнью живёт и меня к ней подталкивает.

Бред собачий!

Я просто перестал мыслить и обдумывать шаги, раз — и оказываюсь рядом. Вообще не думаю, как вчера, стоило увидеть то сообщение на экране, пулей вылетел из гостиницы, по пути к их дому поймал несколько штрафов, но было плевать на них. Лишь бы успеть.

Не успел.

Платье с воротником летом — скрывает синяки. Очки на глазах — наверняка ударил, просто я этого не понял вчера.

Но это всё херня, по сравнению с тем, что член штаны рвёт, едва я взглянул на молодое тело, облачённое в тонкую ткань, которая выделяет все изгибы.

Наваждение!

Может воздержание так влияет? Там, в северной столице, я не страдал недотрахом. Бизнесмен я, конечно, приличный, хоть и стал им, идя по головам лет двадцать назад. Но, в первую очередь, я свободный мужик с потребностями и своими фетишами. Один из которых — девственницы. Некоторым не хочется этой возни, предпочитают опытных девок, а я наоборот. Сложно описать эти ощущения, когда теснота и гладкость неиспорченных стенок обволакивает член.

Быть первым. Во всём быть первым. Так учил отец, хотя «учил» неподходящее слово, скорее вбивал кулаками. Пытался сделать из меня того, кем ему не удалось стать. Но перестарался, за стаканом водки не заметил, как щуплый мальчишка стал мужиком. Уже мог за себя постоять, выхватить ремень из рук отца и лупить его в ответ. Но я этого не делал, родители ведь святое. Да только крышу сорвало, когда он маму мою ударил. Нет, бил он её и раньше, только я этого не видел, синяки матери об этом говорили.

А в тот день я вернулся раньше обычного. В ресторане, где я подрабатывал официантом после школы в старших классах, случился небольшой пожар, и, потушив огонь, нас закрыли раньше. Прихожу домой, а батя лупит мою мать, которая, прикрыв лицо руками, бесшумно слёзы льёт. Обзывает её грязными словами, совершенно незаслуженно. Уж что, но мать всегда была идеальной женой, что стоит одно то, что она терпела его все эти годы — неработающего пьющего мудака.

Первым под руку попался стул, схватив его, я одним ударом сломал его об спину отца. А дальше в ход пошло всё, до чего руки доходили: ваза, старое радио, торшер старше меня и орёл. Каменная статуэтка, которая стала последним, что отец увидел. Удар ровно по виску, и он упал замертво.

Мать орёт, плачет по этому уроду, пытается пульс у него нащупать, но хрен уже. На меня кидается, обвиняет, потом жалеет, что жизнь свою сломал, и снова порция обвинений. Молчал. Стоял, смотрел на голову отца в крови и молчал. Ни дрожи, ни мук совести, ни сожаления не чувствовал. Только облегчение. Что мать защитил, избавил наконец от него, что жить теперь будет ради себя, а не чтобы ему бутылку купить и во всём угодить.

Потом истерика утихла, слёзы на щеках мамы высохли, она просто поднялась с пола и с каменным выражением лица сказала снять ковёр со стены. Вылупился на неё непонимающе, а она как рявкнула шевелиться, что я не узнал в той женщине родную мать.

«Ночью вывезем в лес и закопаем, а пока убирай кровь», — приказала и ушла на кухню готовить ужин.

Охренел ли я? Да я до сих пор в ахуе, в тот день узнал свою мать, настоящую. И всё, что у меня есть сегодня, мы сделали вместе, ей уже шестьдесят пять, а она ведёт бухгалтерию всего моего бизнеса. Живёт с начальником моей службы безопасности — бывшим военным. Иногда смотришь на неё, когда она не дома, в халате и фартуке, а на работе, и думаешь — да по ней итальянская мафия плачет.

К чему это всё… когда знакомился с делом Виктории, видел свою мать. Да, в личном досье не описаны побои, или что происходило в стенах их квартиры, но я четко видел мать. Женщину, которая забеременела рано, выскочила замуж, чтобы у сына была полноценная семья и терпела всю жизнь мудака.

Ева вчера сказала, что Паша ударил Вику, и она его выгнала, но я на все сто процентов уверен, что был не единичный случай, и Ева просто не в курсе.

Наверное, поэтому я сегодня утром припёрся сюда? От желания защитить, потому что её история напомнила мне мать?

Не ври себе, Лёня, ты ведь понимаешь, что дело не в этом, — раздаётся насмешливо в голове.

Леонид

Запах спелой клубники, словно в деревне на огороде оказался, а не в своей люксовой тачке. Взгляд то и дело цепляет фигуру на заднем сидении, так бережно прижимающую к себе сестру. Очки на пол-лица не скрывают естественный цвет кожи, не испорченный тонной косметики. Пухлые губы стали ярко-розовыми от того, как часто она их кусает. Волнуется.

Я её волную?

Возникший вопрос отдаётся каким-то непонятным теплом в груди.

Что это ещё за хреновина? Не хватало ещё влюбиться на четвёртом десятке. Но как объяснить эту чёртову тягу к ней? А как же мои фетиши? Она явно не девственница, но меня это почему-то мало волнует. Точнее совсем не трогает. Кажется, влип ты, Лёня. Руки до сих пор помнят тепло её тела, когда я поймал её на лету, не дав упасть с лестницы. И взгляд этот, волнующий, испуганный, чистый… чёрт! Я точно доеду до места с лопнувшей ширинкой.

— Как твой блог, Ева? — спрашиваю, чтобы отвлечься.

Виктория вздрагивает и поворачивает голову в мою сторону, вижу это в зеркале заднего вида. Жаль глаза её скрыты под чёрными очками, можно было бы прочитать её эмоции.

— Набирает обороты, — отвечает девчонка и выпрямляется на сидении. — Людям нравится смотреть, как я живу, а ещё им интересен результат ремонта в гостинице, — воодушевлённо проговаривает.

Вообще, как любой бизнесмен, не люблю, когда выставляют напоказ свою жизнь. Но эта девчушка, влияет на меня своей милотой, тьфу, господи. Жизнерадостная, позитивная, оптимистичная, заряжает своими эмоциями, и я не смог отказать ей, когда она попросила разрешение снимать. И Виктория рядом с ней буквально сияет. Надо уметь в восемнадцать воспитать девочку правильно. Видно, что Ева её во всём слушает, уважает и любит.

— Недолго осталось и всем покажешь, — киваю, стараясь не смотреть на её сестру, но выходит плохо.

Затаилась там как мышка, бледная как мел, и молчит всю дорогу.

— Считайте, бесплатная реклама, — смеётся девчушка.

— Да, надо будет вложить средства в эту рекламу…

— Нет! — почти криком прерывает меня.

— Ева, потише, — спокойным тоном обращается к ней Виктория.

— Простите, — сдержанно улыбается. — Я не хочу помощи, хочу всего добиться сама, если не получится, значит это не моё, как и журналистика, и надо будет искать себя в другом, пока время есть.

— Похвально, — понимающе кивая, поворачиваю на дорогу в лес, где пролегает путь к базе. — Но я уверен, у тебя всё получится, — подмигиваю ей в зеркале заднего вида, сам охреневая от метаморфоз в моём поведении.

Редко добьёшься от меня проявления каких-либо эмоций, не знаю, что эти две девушки со мной делают. Несмотря на тяжёлую судьбу, они какие-то живые, в отличие от моего привычного окружения.

— Спасибо большое, — благодарит, смущённо краснея.

Когда подъезжаем к воротам базы, вижу, как Виктория заметно напрягается. Видит это и Ева, которая тут же сжимает руку сестры. Представляю, каково это, приехать отдыхать в место, которое основали твои родители, и которое, по факту, должно принадлежать тебе.

Останавливаюсь на парковке рядом с автобусом, который должен был привезти остальных работников. Выхожу из машины и успеваю открыть дверь девушкам, до того, как они хватаются за ручку. Виктория выходит, смотрит наверх, где солнце скрылось за облаками, и нервно поджимает губы.