«Не бойся, моя хорошая», — снова шепнул Николай Степанович.

И Ленку переполнила благодарность. Она больше не злилась на Кадушкина и не жалела его. Николай Степанович показал ей, что такое семья, что такое отдать себя за свою семью. Он пожертвовал собой, чтобы она жила, и Ленка поступила так же. Ради Володи.

И тут из небытия стало медленно проступать небо — чистое, зимнее, прозрачно-голубое в центре купола и нежно-розовое с оранжевыми всполохами у земли, где можно было различить темные верхушки деревьев.

Ленка как будто летела над землей.

Занимался рассвет. Внизу он окрашивал первыми лучами какую-то крохотную деревеньку посреди зимнего леса. Укрытые шапками снега домики пускали вверх слабые ручейки дыма. Строения примостились на берегу тонкой извилистой речки, убегающей за горизонт.

«Весточка! Это река Весточка! — подумала Ленка. — Неужели это подо мной родное Клюквино? Вот бы опуститься чуть ниже, посмотреть…»

И она тут же почувствовала, как опускается, будто в чьих-то невидимых заботливых руках.

Деревья тоже стояли белые. Сугробы — выше головы. Снег блестел и переливался, словно был усыпан алмазами.«Наверное, холодно, — подумала Ленка. — А что же домиков так мало? И как будто магазина нет… и части улиц не хватает… Но это точно Клюквино!»

А потом как-то само собой пришло понимание: это и правда Клюквино, только не сегодняшнее, а старое. Может быть, эта зима случилась сто лет назад, а может быть, еще раньше.

И тут во дворы стали выходить люди: мужики в валенках, шапках, свитах или овечьих кожухах, за ними бабы в платках. Они кланялись, становясь лицом на восток, затем разжигали костры, от которых в небо начали подниматься столбы густого серого дыма. Обычные дрова так не дымят.

Восходящее солнце подсвечивало их, добавляло красок, и в его ярких лучах Ленка заметила, что вокруг этих дымовых столбов крутятся, словно в хороводе, души умерших.

Греют покойников! Похоже, это греют покойников!

Ленка раньше никогда не видела, но слышала, что давным-давно в Клюквине соблюдали этот обряд: первым утром нового года, помолясь, устраивали во дворах костры из соломы, бросали в них немного зерна, немного ладана; бывало, и катяшки^[5] кидали. Собирались всей семьей у этого костра и стояли, обнявшись и устремив глаза к небу. Считалось, что в это время души умерших предков, тех, кто связан кровью, могут погреться вместе с живыми у костра, побыть с родными, дать свое благословение.

Ленка вместе с другими духами приблизилась к огню, ощущая прилив радости. Она вглядывалась в простые, расчерченные морщинами лица своих предков, и от их близости ей становилось тепло, как от костра.

— Все будет хорошо, дочь, все будет хорошо! — услышала она мужской голос и сразу без малейших сомнений поняла: это папа! Он тоже был где-то в этом хороводе любви, среди тех, кто жил сто и двести лет назад, вместе с теми, кто умер не так уж и давно.

Ленка попыталась разглядеть его среди других духов — она надеялась, что узнает родное лицо, пусть и виденное раньше только на фотографии. И тут перед ней возник другой призрак. Не менее родной, не менее любимый человек: прабабушка Нюра.

— Бабуля?! — обрадовалась Ленка. — Но как ты здесь? Почему?

Каким-то немыслимым образом Ленка попала в прошлое родной деревни, но у костра прапрапрапрадедов время не имело значения.

— Внученька моя! Пойдем! Пойдем со мной, покажу тебе кое-что, — улыбнулась прабабушка.

И они с Ленкой вместе взмыли вверх. Солнце встало, село, на землю опустилась ночь, и снова ярко-красные лучи осветили Клюквино, а потом еще раз и еще раз — все быстрее и быстрее, словно планета закружилась с невиданной скоростью. И вот уже Клюквино стало больше, и появился магазин, и школа, разрослось и кладбище у реки.

Ленка ужасно соскучилась и по родным местам, и по бабуле. А главное, у нее было столько вопросов!

— Баб Нюр, а почему наш дар и наше проклятие связаны? А почему нельзя спасти любимого, если отречешься от него? А еще я хотела узнать…

— Ох, внучка! Ну ты шустрая! — засмеялась прабабушка. — Давай по порядку. Наш дар и проклятие связаны, потому что появились в один день.

Это случилось, когда я была совсем молодой. Восемнадцать лет мне исполнилось, послевоенное время, сорок девятый год. Я расцвела, любви искала, а в Клюквине мужиков-то было раз-два и обчелся. Из приличных — только Кузьма Титов. Все подружки мои вокруг него вились, в глаза заглядывали, и я с ними. А он на меня ноль внимания. Больше на Олю, соседку мою, поглядывал да шутки с ней шутил. Ну я и решила, что, раз сам не хочет, надо приворожить парня. Слышала я, что для того надо волос его достать, яблоко спелое взять, разрезать пополам и волос внутрь вложить со специальным наговором. Потом половинки соединить и между ними положить игральную карту, туза червей. Яблоко потом на окно — как оно будет сохнуть, так и парень будет сохнуть! И вот взялась ворожить вечером…

Пока прабабушка рассказывала, они с Ленкой оказались возле родного дома. Так же стояла зима, но выглядело все, конечно, иначе, чем в Ленкино время: веранды на заднем дворе не было, как и летней кухни, и зимника. Зато был пристроен к дому большой хлев, где стояла корова и жили куры. Мужчина на одной ноге, в телогрейке, шапке-ушанке — видно, вернувшийся с фронта отец прабабушки — кормил животных. А его жена, мама прабабушки, чистила хлев.

А затем, влетев в комнату через покрытое морозными узорами окно, увидели они и саму прабабушку Нюру —точнее, тогда еще молодую девушку Анну, которая так жаждала любви Кузьмы, что решилась сделать приворот. Она закончила нашептывать нужные слова, исполнила ритуал и, спрятав яблоко за занавеской на окне, стремглав выбежала из комнаты, будто боялась, что ее застукают.

— Мамка яблоко мое нашла через три дня, когда оно уже подсохло. Нашла, все поняла и выругала, — продолжала рассказ Ленкина прабабушка. — Я тогда не поняла, чего это мать так лютует. Сказала она мне, что от приворотов мужики-то погибают, да я не услышала… Не хотела слушать!

— Как это? — удивилась Ленка. Она сама никогда ворожбой не занималась.

— Ох, внученька, я ж и дочери своей потом втолковывала, и матери твоей, и тебе, что колдовство — все это грех, зло! И зло страшное! Приворот — это же любовь против воли. А душа человеческая… она свободной создана, она так не может: страдает, ищет, как уйти от заклятия. Вот мужики пить начинают, по бабам гулять, а потом обратно к своей, к ворожившей, бегут. И плохо им, и уйти хотят, а тянет, нет сил сопротивляться. Бывает, что от таких мучений и с собой кончают, бывает, спиваются до смерти, а бывает, что так жить начинают, что смерть сама за ними приходит — собутыльник зарежет или машина собьет. Тут уж неважно. Важно, что нет счастья привороженному. И той, что ворожила, тоже счастья не будет. Да разве ж я это понимала в свои восемнадцать?!— И что же было дальше, баб Нюр? — спросила Ленка.

— Я тогда в колхозе работала. Тогда вся деревня там работала, хозяйство после войны подымали. Сутра до ночи за трудочасы горбатились, недоедали. И тут к нам из города присылают ветеринара в командировку, Тимофея Евгеньича. Прадеда твоего. Я в него и влюбилась с первого взгляда. А про Кузьму забыла.

И Ленка увидела, как молодая прабабушка идет под руку с Тимофеем Евгеньевичем в клуб на танцы. Заиграла веселая музыка, заплясали девчонки, закружились и восемнадцатилетняя Анна с Тимофеем.

— Тимофей меня тоже сразу полюбил. Мы долго не думали, решили пожениться. Да вот незадача: Кузьма-то уже присох ко мне и проходу не давал.

В клуб вошел парень лет двадцати, худой, но плечистый, с веснушками на все лицо и с большими яркими голубыми глазами. Он снял шапку, тулуп, и к нему тут же, хохоча, ринулись две подружки. Но он даже не удостоил их взглядом. Отыскал Анну, вырвал из рук Тимофея и потащил за собой. Тимофей бросился на него, завязалась драка.

— Я после того случая пришла к Кузьме домой и твердо сказала, что не люблю его и выхожу замуж за Тимофея, уезжаю с ним в город. Кузьма не стал возражать. И я, довольная, что все разрешилось, пошла домой. А вечером ко мне пришла соседка Оля.