I showed him a corn that I had cut off with my own hand, from a maid of honour's toe; it was about the bigness of Kentish pippin, and grown so hard, that when I returned England, I got it hollowed into a cup, and set in silver.

Я показал ему также мозоль, которую собственными руками срезал с пальца на ноге одной фрейлины; эта мозоль, величиною с кентское яблоко, была так тверда, что по возвращении в Англию я вырезал из нее кубок и оправил в серебро.

Lastly, I desired him to see the breeches I had then on, which were made of a mouse's skin.

Наконец, я попросил его рассмотреть штаны из мышиной кожи, которые были тогда на мне.

I could force nothing on him but a footman's tooth, which I observed him to examine with great curiosity, and found he had a fancy for it.

Я едва убедил капитана принять от меня в подарок хотя бы зуб одного лакея, заметив, что он с большим любопытством рассматривает этот зуб, видимо, очень поразивший его воображение.

He received it with abundance of thanks, more than such a trifle could deserve.

Капитан принял подарок с благодарностью, которой не заслуживала такая безделица.

It was drawn by an unskilful surgeon, in a mistake, from one of Glumdalclitch's men, who was afflicted with the tooth-ache, but it was as sound as any in his head.

Зуб этот по ошибке был выдернут неопытным хирургом у одного из лакеев Глюмдальклич, страдавшего зубной болью, но оказался совершенно здоровым.

I got it cleaned, and put it into my cabinet.

Вычистив его, я спрятал как диковину себе в комод.

It was about a foot long, and four inches in diameter.

Он был около фута в длину и четыре дюйма в диаметре.

The captain was very well satisfied with this plain relation I had given him, and said, "he hoped, when we returned to England, I would oblige the world by putting it on paper, and making it public."

Капитан остался очень доволен моим безыскусственным рассказом и выразил надежду, что по возвращении в Англию я окажу услугу всему свету, изложив его на бумаге и сделав достоянием гласности.

My answer was, "that we were overstocked with books of travels: that nothing could now pass which was not extraordinary; wherein I doubted some authors less consulted truth, than their own vanity, or interest, or the diversion of ignorant readers; that my story could contain little beside common events, without those ornamental descriptions of strange plants, trees, birds, and other animals; or of the barbarous customs and idolatry of savage people, with which most writers abound.

На это я ответил, что, по моему мнению, книжный рынок и без того перегружен книга ми путешествий; что в настоящее время нет ничего, что показалось бы нашему читателю необыкновенным, и это заставляет меня подозревать, что многие авторы менее заботятся об истине, чем об удовлетворении своего тщеславия и своей корысти, и ищут только развлечь невежественных читателей; что моя история будет повествовать только о самых обыкновенных событиях и читатель не найдет в ней красочных описаний диковинных растений, деревьев, птиц и животных или же варварских обычаев и идолопоклонства дикарей, которыми так изобилуют многие путешествия.

However, I thanked him for his good opinion, and promised to take the matter into my thoughts."

Во всяком случае, я поблагодарил капитана за его доброе мнение и обещал подумать об этом.

He said "he wondered at one thing very much, which was, to hear me speak so loud;" asking me "whether the king or queen of that country were thick of hearing?"

Капитан очень удивлялся, почему я так громко говорю, и спросил меня, не были ли туги на ухо король или королева той страны, где я жил.

I told him, "it was what I had been used to for above two years past, and that I admired as much at the voices of him and his men, who seemed to me only to whisper, and yet I could hear them well enough.

Я ответил, что это следствие привычки, приобретенной за последние два года, и что меня, в свою очередь, удивляют голоса капитана и всего экипажа, которые мне кажутся шепотом, хотя я слышу их совершенно ясно.

But, when I spoke in that country, it was like a man talking in the streets, to another looking out from the top of a steeple, unless when I was placed on a table, or held in any person's hand."

Чтобы разговаривать с моими великанами, необходимо было говорить так, как говорят на улице с человеком, стоящим на вершине колокольни, за исключением тех случаев, когда меня ставили на стол или брали на руки.

I told him, "I had likewise observed another thing, that, when I first got into the ship, and the sailors stood all about me, I thought they were the most little contemptible creatures I had ever beheld."

Я сообщил ему также и мое другое наблюдение: когда я вошел на корабль и вокруг собрались все матросы, они показались мне самыми ничтожными по своим размерам существами, каких только я когда-либо видел.

For indeed, while I was in that prince's country, I could never endure to look in a glass, after mine eyes had been accustomed to such prodigious objects, because the comparison gave me so despicable a conceit of myself.

И в самом деле, с тех пор, как судьба забросила меня во владения этого короля, глаза мои до того привыкли к предметам чудовищной величины, что я не мог смотреть на себя в зеркало, так как сравнение порождало во мне очень неприятные мысли о моем ничтожестве.

The captain said, "that while we were at supper, he observed me to look at every thing with a sort of wonder, and that I often seemed hardly able to contain my laughter, which he knew not well how to take, but imputed it to some disorder in my brain."

Тогда капитан сказал, что, наблюдая меня за ужином, он заметил, что я с большим удивлением рассматриваю каждый предмет и часто делаю над собой усилие, чтобы не рассмеяться; не зная, чем объяснить такую странность, он приписал ее расстройству моего рассудка.

I answered, "it was very true; and I wondered how I could forbear, when I saw his dishes of the size of a silver three-pence, a leg of pork hardly a mouthful, a cup not so big as a nut-shell;" and so I went on, describing the rest of his household-stuff and provisions, after the same manner.

Я ответил, что его наблюдения совершенно правильны, но мог ли я держать себя иначе при виде блюда величиною в три пенса, свиного окорока, который можно было съесть в один прием, при виде чашки, напоминавшей скорлупу ореха, - и я описал ему путем таких же сравнений всю обстановку и все припасы.

For, although he queen had ordered a little equipage of all things necessary for me, while I was in her service, yet my ideas were wholly taken up with what I saw on every side of me, and I winked at my own littleness, as people do at their own faults.

И хотя королева снабдила меня всем необходимым, когда я состоял на ее службе, тем не менее мои представления всегда были в соответствии с тем, что я видел кругом, причем я так же закрывал глаза на свои ничтожные размеры, как люди закрывают их на свои недостатки.

The captain understood my raillery very well, and merrily replied with the old English proverb, "that he doubted mine eyes were bigger than my belly, for he did not observe my stomach so good, although I had fasted all day;" and, continuing in his mirth, protested "he would have gladly given a hundred pounds, to have seen my closet in the eagle's bill, and afterwards in its fall from so great a height into the sea; which would certainly have been a most astonishing object, worthy to have the description of it transmitted to future ages:" and the comparison of Pha?ton was so obvious, that he could not forbear applying it, although I did not much admire the conceit.