Мой хозяин взял слово, и когда я услышал, что он говорит обо мне, то задрожал, словно от холода. У меня появилось предчувствие, что все это добром не кончится. Серый конь не возражал предыдущему оратору, но заметил, что есть и другое предание о происхождении йеху. Говорят, что первые из этих животных появились из-за моря. Возможно, их было больше, однако выжили лишь самка и самец. Поэтому имеется вероятность, что некогда йеху были вполне разумными существами, обитавшими в какой-то далекой стране, но с течением времени одичали и дошли до такого состояния, в каком мы их видим теперь. Подтверждением тому может служить необыкновенный йеху, живущий в его доме. Я вздрогнул и прижался к земле в укрытии, где лежал, подслушивая прения гуигнгнмов.

«У этого йеху, — продолжал мой хозяин, — все тело покрыто защитой из искусственной ткани и кожи других животных, а собственная кожа белая и безволосая. Он умен, образован и быстро освоил лошадиный язык. Он рассказал мне, как очутился в нашей стране, и поведал о своей родине — стране за морями. Причем мой гость утверждает, что в тех краях именно йеху господствуют над всеми животными, а гуигнгнмов держат в домашнем рабстве…»

«Это катастрофа», — мелькнуло у меня в голове. Если многие лошади, живущие по соседству, раньше охотно беседовали со мной и относились ко мне по-дружески, то теперь, после такого заявления серого коня, ни один гуигнгнм не станет со мной здороваться. Чрезвычайно расстроенный, я незаметно покинул свое укрытие и поплелся домой.

Мне уже приходилось упоминать, что у лошадиного народа отсутствует письменность. Знания передаются из уст в уста, а поскольку крупные события в жизни этого трудолюбивого и мирного народа крайне редки, то истории появления йеху придавалось огромное значение.

Гуигнгнмы ведут счет месяцам и годам по движению Солнца и Луны — это высшее достижение их астрономической науки. Зато в поэзии им нет равных. Самая распространенная тема творений гуигнгнмов — изображение великой дружбы или восхваление победителей в состязаниях молодежи. Арсенал сравнений, метафор и эпитетов лошадиного языка выше всяческих похвал.

Постройки гуигнгнмов просты и внешне грубоваты, однако не лишены удобства и прекрасно защищены от непогоды. Гуигнгнмы не умеют обрабатывать металлы, зато весьма искусно управляются с деревом; кроме того, в строительстве они повсюду используют солому. Лошади необычайно ловко приспособились работать передними ногами, используя бабку и копыто. Я сам наблюдал, как одна белая кобыла в два счета вдела тонкую нитку в иголку, которую я дал ей. Копытами и бабкой они доят коров, жнут овес и делают всю остальную работу, как мы — руками. Обтачивая твердые кремни, кони изготовляют орудия труда: топоры, молотки, ножи, а с помощью этих орудий обрабатывают дерево. Йеху свозят снопы с полей в телегах, а слуги молотят овес копытами в амбарах, где он потом и хранится. Посуду здесь изготовляют из грубой глины и обжигают на солнце.

Жизнь лошадей длится более семидесяти лет. За несколько недель до кончины они, чувствуя упадок сил, прекращают всякую деятельнось и запираются в своем доме в полном одиночестве. Иногда стариков посещают друзья, но за неделю до смерти гуигнгнмы сами наносят прощальные визиты. Для этого им подают удобную повозку, а сопровождает их кто-нибудь из близких. Престарелый конь никогда не выказывает своей печали, страданий или сожаления о том, что покидает этот мир, и все остальные тоже ведут себя сдержанно и с достоинством, будто не происходит ничего особенного. На языке гуигнгнмов смерть — это всего лишь возвращение к началу, в лоно их праматери земли…

Я с большим удовольствием продолжал бы свой рассказ об этих удивительных существах, однако пришло время перейти к описанию дальнейших событий моей жизни.

Глава 9

Все это время я прожил именно так, как мне хотелось.

В шести ярдах от хозяйского дома для меня было выстроено небольшое помещение — такое же, как и у остальных членов семьи. Стены и пол комнаты, в которой меня поселили, я обмазал глиной и покрыл камышовой циновкой, которую сплел собственноручно. Из стеблей дикой конопли я изготовил нечто вроде пряжи, из которой сделал грубый чехол для матраца, набив его перьями разных птиц. Птиц я ловил силками из волос йеху. При помощи гнедого лошака мне удалось сколотить пару вполне сносных табуретов. Этим мои подвиги не ограничились — свое изношенное платье я заменил новым, сшитым из кроличьих шкур. Из того же материала я сделал чулки, а к башмакам прибил деревянную подошву. Когда же и они развалились, я смастерил новые. Как говорится, нужда всему научит.

В дуплах деревьев я находил мед диких пчел, разводил водой и запивал этим напитком овсяные лепешки. Иногда я лакомился зайчатиной и пернатой дичью. Йеху оставили меня в покое и не обращали ни малейшего внимания на то, чем я занимаюсь.

Цивилизованный мир во всех своих уродливых проявлениях больше не нарушал тишины моего маленького мирка — я был здоров и душевно спокоен. Здесь не было обмана и насилия, невежественных лекарей, юристов и доносчиков. Я не сталкивался с ворами, клеветниками, сплетниками и завистниками, забыл об убийствах, о доносах, сплетнях, предательстве и мошенничестве. Не было чванства и тщеславия, политических партий и газет, тюрем, виселиц и позорного столба. Я выбросил из головы судей, жадных купцов и нечистых на руку ремесленников, пустоголовых франтов, учителей танцев, вельмож, назойливых друзей, пьяниц и тупых обывателей. И больше не страдал, видя, как благодаря своим порокам негодяи поднимаются из грязи на высшие ступени власти и сводят с ума порядочных людей.

Я был допущен в дом одного из самых замечательных обитателей страны гуигнгнмов и пользовался его покровительством, черпая в беседах с серым в яблоках конем много полезного и поучительного. Я делал некоторые записи в своей тетради и почти позабыл о семье и милой моему сердцу Англии.

Однако всему приходит конец, кончилась и моя безмятежная жизнь.

Спустя несколько дней после Большого совета ко мне в комнатушку заглянул мой хозяин. Он был смущен и расстроен, и я заметил, что ему нелегко начать разговор со мной. Наконец, после продолжительного молчания, гуигнгнм сообщил, что по решению представителей округов я должен буду покинуть эту страну. «Почтенные члены Совета, — произнес он мягко, — обсуждали непростой вопрос о йеху, и я позволил себе рассказать о вас, друг мой… Однако результат оказался неожиданным — старейшины сочли оскорбительным для нашего народа то, что я держу в своем доме йеху, а обращаюсь с ним как с гуигнгнмом. Несмотря на то что я поведал Совету о наших с вами беседах, мне рекомендовали обходиться с вами, как с обычным животным, — то есть отправить в сарай к диким йеху. Однако те представители округов, которые видели вас и беседовали с вами, решительно воспротивились этому. Они убеждены в том, что вы способны договориться с йеху, увести их в горные леса и научить красть скот и убивать гуигнгнмов. Поэтому окончательное решение было таким — выслать вас за пределы нашего края… Мне очень жаль, но я не могу больше откладывать его исполнение».

Затем мой хозяин добавил, что советует мне построить нечто наподобие той деревянной лохани, на которой я сюда приплыл. Он будет тосковать без меня, потому что привык к нашим беседам и считает, что я, стараясь подражать гуигнгнмам, избавился почти от всех дурных привычек дикого животного. Но ничего поделать нельзя.

Это известие повергло меня в полное отчаяние. До ближайшего материка или острова никак не меньше ста миль, и даже если я построю хрупкое суденышко, мне туда не доплыть — первый же шквал отправит меня на дно. Решение гуигнгнмов было равнозначно для меня смертному приговору. Собственно говоря, смерть в ту минуту казалась мне единственным выходом, ведь даже если я все-таки спасусь, мне будет невероятно трудно снова приспособиться к миру своих соплеменников-йеху.

Я собрался с силами и вежливо поблагодарил серого коня за гостеприимство, сказав, что подчиняюсь решению Совета, хоть мне и не хотелось бы покидать такую прекрасную страну. Если мне удастся вернуться на родину, я надеюсь, что принесу пользу своим соотечественникам, поведав им о гуигнгнмах и об их образе жизни, который мог бы послужить образцом всему роду человеческому.