Это было английское торговое судно. Оно возвращалось из Японии; его капитан, мистер Джон Бидл из Дептфорда, оказался в высшей степени любезным человеком и превосходным моряком. Экипаж состоял из пятидесяти человек, и между ними я обнаружил своего старого знакомого Питера Уильямса, который сообщил капитану самые подробные сведения обо мне. Джон Бидл пригласил меня к себе в каюту и попросил рассказать ему, что со мной произошло и почему я оказался один в шлюпке в открытом море.

Когда я коротко поведал свою историю капитану, то поначалу он решил, что я заговариваюсь и что несчастья повредили мой рассудок. Но извлеченные из моих карманов коровы и овцы убедили его в обратном. Капитан изумился и в нетерпении потребовал еще раз повторить мою историю, но уже после ужина. И хоть я смертельно устал, однако вновь изложил мистеру Бидлу все мои приключения и даже показал золото, полученное от императора Блефуску, его портрет и прочие диковинки. В благодарность я отдал капитану два кошелька с двумястами спругов в каждом и обещал по прибытии в Англию подарить лилипутскую корову и овцу.

Наше путешествие закончилось благополучно; судно прибыло в Даунс тринадцатого апреля тысяча семьсот второго года. Во время плаванья случилась только одна досадная неожиданность: корабельные крысы утащили одну овечку, а спустя время я обнаружил ее обглоданные кости в щели палубы. Весь остальной скот был благополучно доставлен на берег, и в Гринвиче я пустил мое стадо на покрытую короткой травой лужайку для игры в крикет. В продолжение моего пребывания в Англии я собрал немалую сумму, показывая свое экзотическое стадо знатным и богатым господам, однако перед началом нового путешествия пришлось продать его за шестьсот фунтов. Когда я вновь возвратился домой, то узнал, что скот отлично расплодился, особенно овцы. Надеюсь, это принесет пользу нашей суконной промышленности, потому что у лилипутских овечек удивительно тонкая и мягкая шерсть.

Несмотря на пережитые опасности и приключения, я провел с женой и детьми не более трех месяцев. После этого сидеть дома и вести мирную жизнь мне стало невмоготу — стремление увидеть чужие страны лишало меня покоя. Я нанял для моей семьи отличный удобный дом в Редрифе и оставил жене пятьсот фунтов на расходы. Все остальное я прихватил с собой в надежде торговлей увеличить свое состояние. По завещанию покойного дядюшки мне принадлежало поместье недалеко от Уоппинга, приносившее до тридцати фунтов годового дохода, столько же я получал от аренды таверны «Черный бык» на Феттер-лейн, и не боялся, что моя семья окажется в нищете. Мой сын Джонни посещал школу, дочь Бетти училась швейному мастерству.

Итак, я нежно простился с женой и детьми и сел на торговый корабль «Эдвенчер» водоизмещением в триста тонн. Его путь лежал в Сурат, а капитаном судна был Джон Николс из Ливерпуля.

Отчет об этом странствии и составляет вторую часть моих записок.

Часть вторая

Бробдингнег

Глава 1

Двадцатого июня тысяча семьсот второго года я снова покинул Англию. Видно, самой судьбой мне было предначертано вести деятельную и беспокойную жизнь.

До мыса Доброй Надежды «Эдвенчер» шел при попутном ветре. Там мы бросили якорь, чтобы запастись свежей водой, и тут в трюме обнаружилась течь. Было решено выгрузить наши товары на берег и переждать период зимних штормов. Уже на берегу капитан Джон Николс заболел тропической лихорадкой, и это задержало нас на южной оконечности Африки до конца марта. Наконец паруса были подняты и наше торговое судно благополучно миновало Мадагаскарский пролив.

«Эдвенчер» держал курс на север, и некоторое время нам сопутствовали умеренные северо-западные ветры, обычные для этих широт. Но девятнадцатого апреля погода неожиданно изменилась: с запада налетел сильнейший шторм, не утихавший почти три недели. Нас отнесло к востоку от Молуккских островов, на три градуса к северу от экватора. Второго мая эти неутешительные новости сообщил нам капитан.

Тем временем ветер прекратился, море успокоилось, но радоваться затишью нам пришлось недолго. Капитан, имевший немалый опыт в плавании по этим морям, отдал приказ готовиться к еще более сильной буре, которая и в самом деле вскоре обрушилась на нас.

Видя, что ветер крепчает, мы убрали косой парус на бушприте и приготовились убрать фоксель. Погода становилась все хуже; осмотрев, прочно ли закреплены пушки, мы убрали бизань. Было решено держаться подальше от берега, чтобы нас не снесло на рифы. Румпель лежал на полном ветре, но тут шквалом сорвало один из парусов. Пришлось спустить рею, снять с нее клочья паруса и весь такелаж.

К этому времени буря бушевала в полную мощь, стремительно унося наш корабль в открытое море, и это продолжалось не менее двух недель. По моим подсчетам, за время шторма «Эдвенчер» отнесло по крайней мере на полторы тысячи миль к востоку, так что даже бывалый моряк не мог бы сказать, в какой части света мы находимся. Провианта у нас было вдоволь, корабль находился в хорошем состоянии, экипаж был здоров, однако пресной воды было маловато, и это начало беспокоить капитана.

Шестнадцатого июня тысяча семьсот третьего года вахтенный юнга заметил землю, а на следующий день мы подошли к берегам большого острова или континента — этого мы не знали. На юге далеко в море выступала песчаная коса и виднелась бухта, но сможет ли войти в нее такое большое судно, как «Эдвенчер», оставалось под вопросом. Мы бросили якорь на расстоянии трех миль от бухты, и капитан отправил на берег шлюпку с дюжиной вооруженных матросов. Туда же были погружены пустые бочонки на случай, если мы обнаружим источник пресной воды. Я упросил Джона Николса отпустить меня с матросами взглянуть на неизвестную землю. Мое обычное любопытство и здесь меня не покинуло.

Высадившись на берег, мы не нашли ни ручья, ни родника, а также никаких признаков того, что эта суша обитаема. Матросы блуждали по пустынному побережью в поисках хоть какого-нибудь источника, а я побрел в противоположном направлении, удалившись от них почти на милю. По пути я не встретил ничего примечательного: вокруг расстилалась все та же бесплодная каменистая пустыня.

Разочарованный и уставший, я повернул назад и не спеша зашагал по направлению к бухте. Но едва я приблизился к месту нашей высадки, как остолбенел от неожиданности: матросы, не дожидаясь меня, погрузились в шлюпку и что есть силы налегали на весла, направляясь к кораблю. Я открыл было рот, чтобы возмущенно закричать, но тут же в ужасе осекся. Шлюпку догоняло по морю исполинского роста существо, похожее на циклопа. Вода едва доходила ему до колен.

Я не поверил собственным глазам.

Лодка неслась, опережая преследователя на полторы мили; к тому же дно бухты было скользким и каменистым, и великан то и дело спотыкался. У меня не хватило мужества дожидаться, что из этого выйдет. Я запаниковал и со всех ног пустился наутек вглубь дикого побережья. Бежал я до тех пор, пока не свалился без сил на склоне какого-то крутого холма.

Отдышавшись, я наконец-то смог осмотреться. Внизу простирались возделанные поля, но что меня поразило больше всего — трава на меже достигала двадцати футов в высоту. Через ячменное поле вилась широкая дорога, по которой я решил хоть куда-нибудь добраться, и лишь много позже я понял, что это была всего-навсего узкая тропка, ведущая к ферме.

Я спустился по этой дороге к полю, а когда начал пересекать его, то мне стало казаться, что я нахожусь в густом темном лесу, — созревающий ячмень достигал сорока футов в высоту. Только через час я добрался до дальнего края, где наткнулся на изгородь высотой в сто двадцать футов; о размерах бревен, из которых она была сколочена, я не мог составить даже приблизительного представления. Чтобы попасть с ячменного поля на соседнее, нужно было подняться по каменным ступеням, а сделать это я никак не мог, потому что ступени были гораздо больше моего роста. Пришлось искать щель в изгороди.