И рамку Ада купила у того же фотографа. На белом поле под портером…

За много лет буквы выцвели, но разглядеть можно было. «Фотографическое ателье “Восход”, ул. Сретенка, 84».

Фотография черно-белая. В те годы цветные стоили очень дорого, Ада заказала обычную. В темном платье с короткими рукавами. На самом деле платье было сиреневого цвета, в нем Ада ходила на экзамены, это было платье-талисман, она его потом не надевала ни разу, хранила в шкафу, чтобы надеть, когда будет идти на свой первый спектакль в театре, но не пришлось, за годы учебы Ада поправилась, платье не налезало, она купила новое и потому, наверно, на премьере играла, как была уверена, из рук вон плохо.

Такая же точно фотография в такой же точно рамке стояла в гостиной. Всегда стояла, и сегодня утром, когда Купревич ждал такси в аэропорт, стояла тоже, он задержался на ней взглядом, выходя из комнаты.

Такая же? Именно эта, а не похожая. Ему ли не знать? Едва заметное черное пятнышко на вензеле, царапина, пересекавшая слово «Восход» между буквами «с» и «х». Были и другие мелкие детали, по которым узнаешь свою вещь – детали, которые помнит подсознание, помнят пальцы. Сознательно можешь о них и не знать, но, когда берешь вещь в руки, точно понимаешь: мое.

– Что вы себе позволяете? – Истерический вопль Баснера заставил Купревича вздрогнуть, он едва и сам удержался от крика. Сосед возвышался над ним и, похоже, готов был придушить, а может, Купревичу это только показалось с перепугу. Да и кричал Баснер, как потом вспомнилось, не истерически, а довольно тихо, чтобы никто не обернулся, не посмотрел в их сторону.

Купревич отложил фотографию и, пока Баснер молча стоял в проходе, наблюдая и никак не высказывая своего возмущения, побросал в сумку все, что успел вытащить. Портрет положил на колени: Ада, улыбаясь, смотрела на… Не на него смотрела, а чуть в сторону: на Баснера, дожидавшегося, когда его пропустят на свое место.

Сев, Баснер пристегнул ремень, ногой проверил (зачем?), на месте ли сумка, повернулся к Купревичу и спросил коротко:

– Это она?

Можно было подумать, что спрашивал он об Аде, но Купревич понял вопрос правильно и кивнул.

– Вот так и все, – сокрушенно проговорил Баснер. – До дня нашего с ней знакомства все одинаковое. А после – другое. Похожее, но разное.

– Да, – пробормотал Купревич и провел пальцем по краям рамки. Знакомо ощутил шероховатости и изгибы. Вчера вечером он именно эту рамку брал в руки и так же, как сейчас, проводил пальцами по периметру.

– И что, по-вашему, это значит? – спросил Баснер. Если несколько минут назад он выглядел разбитым и ничего не соображавшим; сейчас это был другой человек: подтянутый, с внимательным взглядом, способный, в отличие от Купревича, к рассуждениям и выводам.

Купревич это понял и предоставил соседу самому ответить на свой вопрос. Тот, наконец, сделал свой вывод – будто утопающий, схвативший протянутую ему соломинку.

– Можно… – пробормотал Баснер, – когда прилетим… сделать анализ. Молекулярный? Так это называется? Должны выявиться отличия…

Купревич соломинку не принял. Сломал сразу.

– Чепуха, – сказал он, нащупав на обороте рамки знакомую зигзагообразную царапину, проведенную, по-видимому, ногтем. – И вы сами понимаете, что чепуха. Это та самая фотография, что стоит у меня дома в Бостоне.

– Но так не бывает!

– Это так. – Уверенность пришла не в результате логического анализа, как он привык. Это была иррациональная, впервые испытанная им уверенность в собственной правоте. Ощущение верующего, увидевшего чудесное, сверхъестественное явление, объяснимое только божественным вмешательством. Блажен, кто верует. Купревич поверил. Не в Бога. Не в чудо. Чувство было сродни религиозному, но не имело к вере в сверхъестественное никакого отношения, уж хотя бы это Купревич понимал прекрасно. Озарение – вот что на него снизошло. Он держал в руках часть собственного прошлого, которое было и прошлым этого человека, Баснера.

– Вы говорили, что у наших наук – астрофизики и истории – есть кое-что общее, – сказал Купревич. – Почему вы заговорили об этом?

А почему вы об этом вспомнили? – сказал взгляд Баснера. Вслух он произнес:

– Я иногда об этом размышлял. Не часто, но… А когда узнал, что вы астроном…

– Астрофизик, – механически поправил Купревич. – То есть заговорили об этом, потому что рядом оказался я. Почему?

– Что почему? – не понял Баснер.

– Как получилось, – терпеливо говорил Купревич, стараясь сдерживать мысль, чтобы слова ее не опережали, – как получилось, что наши места в самолете оказались рядом? У нас могли быть билеты – это вероятнее всего – в разных рядах или даже на разных рейсах. Более того, мы оказались вдвоем, третье кресло свободно, будто специально.

– Будто специально… – пробормотал Баснер. И возмутился. – Не думаете ли вы, что какая-то разумная… ну, не знаю… судьба? Рок?

Купревич дернулся как от пощечины.

– Нет, конечно. Нет.

Мысль в сознании почти оформилась – во всяком случае, настолько, что он смог задать следующий вопрос:

– Кто и когда сообщил вам о… смерти… Ады?

Слово «смерть» по отношению к Аде по-прежнему давалось ему с трудом. Чтобы его произнести, нужно было от чего-то оттолкнуться, что-то преодолеть, броситься с высоты в пропасть.

Баснер не обратил внимания на запинку. Его больше возмутил тон – резкий, настойчивый, будто вопрос задавал полицейский следователь, и нужно было отвечать быстро, не раздумывая.

– Мне позвонил режиссер театра, Узиэль, – медленно заговорил он, глядя в глаза Купревичу и следя за его реакцией. – Было три часа ночи, а в Израиле уже день. Он сказал, что с Адой произошло несчастье, и у меня… я… я почему-то сразу понял, что ее нет. По голосу. Дальше помню смутно. Он что-то говорил, я только понял, что меня ждут, билет заказан за счет театра… Эти слова привели меня в чувство. Что значит: произошло несчастье? Ада в больнице? «Ада умерла, инфаркт… соболезнуем…» Он сказал, что пришлет мейл, где все будет написано.

– Вы ему поверили?

Баснер со всхлипом вздохнул. Нет. Не поверил. Как он мог?

– Я позвонил Аде на мобильный. Несколько раз попадал на автоответчик. Потом ответила женщина. Мне в первый момент показалось, что Ада. Но это была Ронит Авидан, ее партнерша, они вместе играли. Ронит плохо говорила по-английски, а я не знаю иврит. Но сумел из странного набора ее слов понять… А вы? Как узнали вы?

Теперь в голосе Баснера звучали прокурорские нотки.

– Примерно то же самое. – Купревич не ожидал, что ответ будет таким. Почему? Он не мог себе объяснить, но такое совпадение… после того, как… странно. – Только имена другие. И он сразу сказал, что Ада умерла.

– Что же получается? – изумленно (он еще не перестал изумляться?) спросил Баснер. – Почему другие? Странно!

– Боюсь, – сухо произнес Купревич, – все куда более странно, чем вам кажется.

– Более…

– Телефон у вас с собой, конечно? Можете посмотреть, в какое время – точно – вам звонил Узиэль?

Баснер достал смартфон из бокового кармана пиджака, включил, время тянулось медленно, оба ни о чем не думали – старались не думать. Думали о том, чтобы не думать.

Пальцы у Баснера опять дрожали, но нужную позицию он отыскал быстро.

– Видите? – произнес он и повернул экран, чтобы Купревич мог убедиться. – Время нью-йоркское. Три часа одиннадцать минут и семь секунд. Разговор продолжался четыре минуты сорок одну секунду. Номер израильский.

– Да, – кивнул Купревич. Достал свой мобильник, оставленный включенным, несмотря на требование пилота. Он знал, что работающие гаджеты не опасны для электроники. Нашел отметку о разговоре.

– Читайте, – сказал он и добавил. – Вслух.

– Шестнадцатое марта… вчера. Три часа одиннадцать минут и семь секунд. Продолжительность: четыре минуты сорок одна секунда. Номер… Господи, тот же номер!

Почему-то последнее совпадение поразило его больше всего.

– Конечно, тот же, – буркнул Купревич. – Только звонил не Узиэль, а какой-то Меир.