– Ну… – протянул Лерман. – Да. В данном случае – определенно. Я тоже и тогда же… Нет, я даже не стал с Адой говорить. С некоторых пор я читал ее почту. Неважно, была Ада в это время рядом со мной или на другом конце планеты. Я читал ее почту и видел, как она… Это был не актер, а режиссер. Он пригласил ее в ресторан. Ада любила… Неважно. Потом они обменивались письмами. Каждый день. Утром и вечером. Письма становились все более… А недавно… Дня четыре назад, да. Я понял, что она осталась у него на ночь. Послушайте! На меня обрушилось небо. Я написал ей. Все, что думал в тот момент. Процитировал кое-что из ее писем к нему. Написал, что убью обоих. Найду способ. Назвал ее… Она заслужила. Отправил письмо и весь день не понимал, на каком я свете. В какой реальности. А вечером позвонила женщина и сказала, что Ада умерла.

– Боже, боже… – бормотал, не переставая, Баснер.

– Я тоже, – сказал Купревич и отодвинулся от Лены. Он хотел, чтобы она была рядом, хотел чувствовать ее тело, слышать ее дыхание, но понимал, что, если она будет рядом, будет по-прежнему сжимать его ладони, он не сможет сказать ни слова. А если промолчит, то скоро, он был уверен, забудет, что сейчас вспомнил. Ясно. Отчетливо.

– Прости, – сказал он Лене, встал и отошел к окну, прижался лбом к стеклу, как недавно Баснер. Не хотел никого видеть, ощущал себя в коконе, отделенным от любой реальности. Он был наедине со своей памятью – нелепой, ненадежной, недолгой, – и слова, которые он произносил, на самом деле произносил не он, а кто-то другой, на время или навсегда поселившийся в его сознании, завладевший им, и этот чужой ему человек произносил страшные слова, поглощавшиеся стеклом, но частично и отражавшиеся. Их могли слышать Лерман, Баснер и… господи… Лена тоже.

Говорил он правильными и длинными фразами – сам бы ни за что так не сказал, но говорил не он, а некто, для кого текст был так же важен, как реальность, которую он описывал.

– Когда Ада уехала, я был сам не свой. Я привык к ней, как привыкают к своей второй половинке, она и была моей половинкой, без нее я не мог ничего – даже работать, как это ни странно, ведь она ничего в моей работе не понимала, но я все равно ей рассказывал, она слушала, и я знал, что все делал правильно. Без нее я не мог приготовить себе еду, поменять белье. Ада оставила очень подробные инструкции, в которых я не понимал ни слова, хотя каждое слово было понятно. Так прошло месяца два, мы поссорились перед ее отъездом, и почти две недели она не звонила, я тоже выдерживал характер, а потом… В кафе на авеню Линкольна, куда я ходил обедать, это рядом с институтом, я познакомился с женщиной, ее звали Барбарой, она тоже работала в институте, разведенная, мы разговорились, и я, как мне казалось тогда, немного успокоился. Барбара меня успокоила. Между нами ничего не было, клянусь, только разговаривали у меня дома, у нее, на работе, каждую удобную минуту. Не знаю, как Ада догадалась, у нее всегда было чутье на уровне телепатии, и когда мы опять начали звонить друг другу, у Ады был такой голос, будто она все про меня и Барбару знает. Это было невыносимо. Я сказал, что между нами ничего нет, ей незачем беспокоиться, и тогда Ада стала беспокоиться по-настоящему. Она звонила перед спектаклями, в антрактах, после спектаклей, наговорила на огромную сумму, а три дня назад, когда она опять позвонила, в Тель-Авиве была ночь, а у меня разгар рабочего дня, я работал, и она сбила меня с мысли. Я рассердился, нет, нужно сказать точнее – рассвирепел. Я ей такого наговорил, не стану повторять, да и не смогу, разговор помню, а слова – нет, только ощущение надвигавшегося мрака и невозможность остановиться. Потом было молчание. Ада молчала, я молчал, приходя в себя, она что-то пробормотала, я переспросил, и помню ее последние слова: «Теперь все». И отбой. Я долго сидел, приходя в себя, пытался работать, но весь день пошел коту под хвост. Вечером я ей позвонил, но она не отвечала, и я подумал, что она давно спит, в Тель-Авиве была уже глубокая ночь. Днем мы встретились с Барбарой, и я сказал, что больше нам не нужно видеться, это может плохо кончиться. Она обиделась, а, впрочем, не уверен, да это и неважно. Вечером позвонила женщина и сказала, что Ада умерла.

– Всем вам звонила женщина, – тихо произнесла Лена. – Каждому. Но я никому не звонила. Зачем? Вас не было в нашей жизни – никого. Мне позвонил Шауль, ночью, часа в два, сказал, что Аде плохо, и просил приехать. Я приехала через полчаса, но… Там уже была «скорая»… Ада, бледная и красивая, лежала, будто на сцене…

Лена заплакала – тихо, безнадежно.

– Ну вот, – сказал Лерман. – Все показания записаны, кроме Шауля, который, как вы слышали, заявил, что убил Аду и хочет сделать признание в полиции. Скорее всего, он забудет о своих словах раньше, чем наберет номер. Теперь вы понимаете, что мы все вместе убили Аду?

– Слово убивает… – простонал Баснер.

Лерман приподнялся и посмотрел на Баснера через спинку кресла.

– Вам лучше знать, – произнес он сухо. – Только все сложнее, чем вы думаете. Здесь… Ты согласен? – Лерман обернулся в сторону Купревича. – Здесь сыграло роль нечто вроде кумулятивного эффекта. Если бы кто-то из нас… любой… не наговорил Аде глупостей, она осталась бы жива. Ада была сильной женщиной, это каждый может подтвердить. Актриса божьей милостью. Словам она цену знала. Но в данном случае в четырех независимых реальностях практически одновременно произошел конфликт, и были сказаны слова. Володя, ты просчитывал варианты, когда пучок причинно-следственных связей приводит к тому, что различные причины в прошлом каждой ветви приводят к одному и тому же следствию в настоящем?

Купревич кивнул. Он не просчитывал этого. Просчитать такую сложную модель было невозможно. И Лерман наверняка не смог. Но качественные рассуждения – да, были, в позапрошлогодней статье. Разные причины в прошлом различных ветвей могут приводить к одному и тому же событию в настоящем. Это называется обратным ветвлением и для некоторых частных случаев доказано. Мироздание ветвится не только в будущее, но и в прошлое. Это естественно, поскольку квантовые уравнения обратимы во времени, как, впрочем, практически все физические законы. Возникает ли при этом кумулятивный эффект, эффект накопления причин, приводящих к единому следствию? Если в этот момент не возникает сложная склейка…

– А она возникает, – будто прочитав мысли Купревича (а, может, он говорил вслух, сам того не замечая?), сказал Лерман. – Она возникает, и возникает резонансный эффект. Да, я тоже это не просчитывал, но интуитивно ясно… Пучок похожих причин, и… Сердце не выдерживает, реальности склеиваются, мир меняется.

– Четыре в одном, – пробормотал Купревич.

– Примерно так.

– Володя, – сказала Лена. – Я не могу дозвониться до Шауля, он не отвечает.

– Я же просил поставить телефон на запись! – возмутился Лерман.

– Он записывает, – Лена отвечала Лерману, но смотрела в глаза Купревичу.

– Это невозможно, – отрезал Лерман. – Запись и разговор по другому каналу…

– У вас старый аппарат, – отмахнулась Лена. – Или… Он у вас остался еще из вашей бывшей реальности. У нас уже…

«Молодец, – восхитился Купревич. – Быстро схватывает, сразу уловила суть».

– Мне нужно к Шаулю, – Лена держала Купревича за руку, хотела, чтобы он поехал с ней. – Иначе он натворит дел.

– Может, и к лучшему, – буркнул Лерман, поднимаясь. – Мы поедем с вами.

– Да, – ответил Купревич на вопросительный взгляд Лены. Он хотел остаться с ней вдвоем хотя бы на несколько минут, пока они будут в дороге. Он не знал, почему он этого хотел, но чувствовал, что это необходимо. Ему нужно было сказать что-то важное. Но еще важнее – и это он тоже чувствовал – им всем держаться вместе. Всем четверым. Включая Шауля.

– Поехали, – решительно сказал Лерман. – Эй, вы там, вставайте!

Шауль не ждал гостей и на вошедших посмотрел удивленно, узнал Баснера, с которым сцепился вечером, но отвел взгляд.