Неаполитанцы, как никакой другой народ, обожают праздники. Квинтэссенция их вольной яркой жизни сосредоточена именно в простонародных гуляниях с кострами до самых звезд, музыкой, танцами, едой и винами, фонариками и флажками и, конечно, фейерверками. Все самое цветное, самое шумное, самое ароматное, самое пьяное, самое веселое и самое огненное, что есть в Неаполе, собирается на одной площади, чтобы слиться в пульсирующее сердце праздника.
Стоя в толпе гуляющих, Покровский закатал рукава легкой рубашки до локтей. Ночь была душной. Он наблюдал за спортивными соревнованиями двух борцов-любителей. Толпа оглушительно ревела, поддерживая своего фаворита. На другой стороне площади полностью игнорировали спорт и уже начинали кружиться в танцах. Седой мужичок невозмутимо сновал между людьми с лотком печенной на костре кукурузы. Откуда-то выбежали куры. Слышался звон посуды и хлопки откупориваемых бутылок. Наблюдая за праздником, Покровский вдруг подумал, что электрические лампы и фонарики – то немногое, что портит атмосферу, и, если бы их заменяли факелы, рассыпая горячие искры и неукротимо потрескивая, можно было бы вовсе позабыть мир.
Толпа густела, как темный сахарный сироп. Музыка стала громче, и в конце концов пляски и снующие туда-сюда певцы вытеснили все остальные развлечения с центра небольшой площади. Дети, женщины и мужчины обступили кого-то, громко восклицая. Покровский с любопытством глянул в ту сторону, где живое кольцо из рук и ног окружило небольшую фигуру. Он различил некоторые фразы.
– Jamme bell’, jà![19] – весело вскрикивали в толпе. Особенно настойчивы, веселы и полны задора были мужские голоса. – Si’ ‘nu babbà![20]
– Pur’a luna fà a gelosa[21], – не удержался парень, стоящий рядом с Покровским. Очевидно, он хорошо знал, что означает все это волнение, и был полностью поглощен происходящим в толпе. На вид ему было лет шестнадцать, копна черных волос падала на лоб и лезла в глаза, но даже это не могло скрыть блеска очарованных, влюбленных глаз.
Покровский, которому отчасти передалась всеобщая лихорадка, с интересом проследил за взглядом парня. В этот миг толпа расступилась и вытеснила в самый центр, прямо навстречу Покровскому, молодую цыганку. Мечтательная улыбка упорхнула с его выразительного лица. Он разглядывал девушку, в которой не узнал ту, что встречал уже дважды, и отметил лишь, что она недурна собой. Подняв взгляд, девушка заметила Покровского. Она застыла. Ее кожа в свете фонарей и звезд играла цветами песков Каракумской пустыни, глаза же были чернее ночи и глубже бесконечности. Вдруг она начала петь.
Никогда прежде Покровский не слышал такого голоса. Он разлетался по площади, мгновенно заставляя притихнуть толпу. Музыканты принялись подыгрывать. С помощью простых звуков скрипок, гитар и мандолин они пытались подобрать ни с чем не сравнимому голосу достойную оправу, но это было сродни обрамлению редчайшей океанской жемчужины ободком из простой бронзы. Даже такая роскошь, как золото, платина, родий или бриллианты, смотрелась бы невыгодно рядом с подобным сокровищем.
Голосу девушки не было равных. Покровский, очарованный и застывший, тряхнул головой, будто пытаясь пробудиться. Он заметил, что девушка не сводит с него глаз. Из всей толпы, готовой благоговеть перед ней и ее талантами, среди всех распахнутых ей навстречу пылающих сердец и горящих восторгом глаз она пела и танцевала для него одного. В этом таился смысл ее музыки, но Покровский был единственным, чье сердце оставалось наглухо закрытым и непроницаемым для нее.
Покровский отвернулся и ринулся прочь из круга. В тот момент он не мог признаться себе в том, что испугался не столько силы ее чувства, сколько его искренности. Мысли его трусливо бросались врассыпную, точно брызги из-под кормы, и сам он кинулся вслед за ними. Но не успел Покровский сделать и нескольких шагов, как плотно стоящие позади него завороженные зрители, точно живая стена, выросли перед ним и не позволили пройти дальше. Люди стояли так плотно друг к другу, что протиснуться между ними не было никакой надежды.
Песня становилась громче. Серебряный браслет на смуглой руке девушки мелодично позвякивал при каждом движении. Те, кто до сих пор только притопывал, теперь не могли устоять на месте и пустились танцевать. Кто-то ринулся вперед, задев Покровского, отчего он неловко пошатнулся. В следующий миг кто-то толкнул его, вернув в круг. Он обернулся, чувствуя, что на самом деле не может убежать. Словно это сама судьба втолкнула его в центр, поближе к девушке.
Покровский подумал о колдовстве. Он видел его в словах, в голосе, в изящных движениях тонкого стройного тела. Покровский вдруг разозлился сам на себя. В конце концов, разве может что-то помешать ему провести очередную восхитительную ночь в любимом городе? Словно поддавшись всеобщим веселости и легкости, Покровский расслабился. Вслушиваясь в слова песни, он вдруг подумал о том, что так тянет его в Неаполь каждый раз. Можно было подумать, что на него действует какой-то особенный магнит, часть которого, сокрытая где-то среди узких улиц и многочисленных лестниц, идеально совпадает с той, что спрятана у него в груди. Однажды он слышал, как старый французский капитан в одном из портов рассказывал о том, что человека неудержимо влечет в то место на земле, где для него приготовлен необходимый духовный опыт. В такие вещи Покровский не верил. Точнее, никогда прежде не верил. Но когда молодая цыганка пела и танцевала, будто для него одного, ему показалось, что сама кровь закипает в жилах, будто волнуется под луной предгрозовое море.
По дороге из Неаполя капитан не мог выбросить этот случай из головы. Позже, в своей каюте, он вспоминал, как скрылся в темноте прежде, чем девушка нашла его и заговорила. Покровский не мог понять самого себя, ведь он никогда бы не ушел, когда красивые глаза в обрамлении длинных ресниц томно поглядывали на него, суля все удовольствия мира. Возможно, в том и была причина? Никогда прежде он не замечал такого взгляда ни у одной девушки, с которой предпочитал провести время. Их улыбки, взгляды, взмахи ресниц, их румянец и смех, их шепоты, стоны и слова были одноразовыми. Как и его собственные. Ничего настоящего он никогда не искал и не предлагал. Он не любил мыть посуду, предпочитая ту, которую можно выбросить, никогда не перечитывал книги и не пересматривал фильмы, не посещал одно и то же место по многу раз. Разве что в Неаполь возвращался с удовольствием, всегда открывая для себя новые виды и заведения. Неизменным в его жизни оставался только корабль. Мир за бортом был одноразовым, с его эпизодическими встречами, одиночными впечатлениями и пластиковой любовью.
Сила и реальность чувства молодой цыганки виделись Покровскому колдовством, от которого он отчаянно бежал. Никогда себе в том не признаваясь, он знал, что смелостью и волей для такого рода ощущений не обладал. Потому он тогда ушел, и вскоре воспоминание о девушке вовсе исчезло из памяти. Лишь странная, чарующая, пронзительная песня отголоском покоилась где-то на самом дне сердца, будто затопленный сиреной корабль.
Неаполь – город, виды которого не раскрывают сути его обитателей, а только водят за нос, увлекая неискушенного туриста вглубь каменных узких улиц, заставляя взбираться по лестницам снова и снова, в то время как над его головой женщины развешивают гирлянды разноцветного влажного белья, а под ногами снуют тощие кошки в поисках наживы. И никогда не угадаешь, что поджидает за ближайшим углом. Сюрприз? Вор и попрошайка? Любовь? А может быть, судьба? Или там ничего не окажется, и усталые ноги идут дальше, вслед за очарованным взглядом. Вот вырастает на пути длинное, насколько хватает взора, здание библиотеки Виктора Эммануила III – крупнейшее книгохранилище Южной Италии. Где-то недалеко робко прячется за кирпичной кладкой Санта-Лючия – самый красивый район города. Он, будто драгоценностями, усыпавшими горделивую грудь, сверкает королевскими дворцами и роскошными отелями. Недолго петляя под арками, почерневшими от голубиных стай, меж прозрачных витрин и островерхих окошек с древними деревянными ставнями, дорога ведет путника к «Сан-Карло» – старейшему оперному театру Европы. Словно жеода агата, простой снаружи, внутри он поражает своим масштабом, ало-золотой роскошью и величием убранства. И невозможно было бы представить неаполитанскую оперу менее пышной, великолепной и громкой – здешняя публика исключительно требовательна. Говорят, даже Карузо здесь освистали дважды.
