Как и раньше, будучи с Найджелом, Сильвия не понимала одного: зачем ему эти слащавые истории? Их писали женщины для женщин: когда жизнь не слишком отличается от судьбы племенной кобылы – знай рожай жеребцов, хорошенько питайся да позволяй украшать себя сбруей время от времени, – нужна сказка, чтобы не сойти с ума. Сильвия была знакома с дамами разных возрастов, которые ночами зачитывались такими романами. Днем их время занимали заботы, которых у леди всегда хватало, а вот ночи в холодных постелях, пока муж тайно или явно гостит у другой… Сама Сильвия предпочитала заводить живых и горячих любовников, чем тешиться иллюзиями.

У Найджела, а теперь и у Эдуарда, было все: красота, богатство и титул. Но обоих тянуло в женскую сказку. «Хочет почувствовать себя принцем?» – думала Сильвия. Как отец когда-то, Эдуард принялся пересказывать ей сюжеты своих любимых книг. Сильвия покорно слушала. Ее мнения, как она думала, Эдуарду не требуется – только иллюзия хорошего слушателя. Так было с Найджелом, тому хватало, чтобы красавица-жена сидела рядом, смотрела влюбленным взглядом и слушала, не перебивая.

Удивительно, но Эдуарду этого оказалось мало. Он как-то понял, что Сильвии скучно. Когда он спросил: «А что нравится вам?» – Сильвия удивилась. Странно, но за четыре брака ни один из мужей не изъявил желания узнать, что любит его жена. Впрочем, быть может, они просто не успевали.

Сильвия разозлилась: юному Солсбери предназначалась роль жертвы, от него требовалось только смотреть влюбленными глазами оставшиеся до полнолуния дни, а не лезть ей в душу!

Ее взгляд сам метнулся к фортепиано, и Эдуард с величайшей учтивостью попросил ее сыграть.

«Ты все равно не услышишь, – подумала Сильвия, садясь за инструмент. – Тебе просто хочется без помех смотреть на меня, пока я играю».

Она совсем не ожидала, что следующей его просьбой будет:

– Вы позволите мне сесть рядом?

Он был с одной стороны зеркала, она – с другой. Зачем?

Сильвия кивнула.

Эдуард придвинул стул, сел – целомудренно, в отдалении. Спросил:

– Что вы будете играть?

Сильвия назвала свою любимую сонату, в ее времена весьма популярную. Эдуард ненадолго задумался, потом кивнул, словно услышал ее ответ. Не прочитал же по губам?

Их руки легли на клавиши.

Кровавое солнце смотрело в окна, алые лучи отражались от циферблата часов и полированной поверхности стола, преломлялись в резьбе вазы, дрожали в каплях на лепестках роз, которые Эдуард принес для Сильвии из оранжереи, заботливо срезав шипы. Весь день шел дождь, распогодилось только к вечеру.

Сильвия закрыла глаза и глубоко вдохнула, впервые за много лет вдруг почувствовав тепло человеческой руки. Ей не хотелось строить догадки, как так получилось. Ей не хотелось знать, какое колдовство применил этот юноша. Не хотелось думать, знает он о ее намерениях или нет.

Ей хотелось играть свою любимую сонату, а это сподручнее было делать в четыре руки. И пока лилась тихая грустная мелодия, Сильвия впервые за много лет, а может, и за всю жизнь, чувствовала себя по-настоящему счастливой. Самообман, разумеется, но сейчас Сильвия была не прочь обмануться.

Как это у него получилось, Эдуард не знал. На вопрос Сильвии, который ей пришлось долго выводить на стекле, он ответил лишь: «Понятия не имею, как так вышло, я всего лишь представил и… Вы сердитесь?»

Сильвия покачала головой. Признаваться даже самой себе, что ей понравилось чувствовать рядом живого человека, хуже того – мужчину, которого предстояло убить, было неприятно.

Эдуард оказался наблюдательным. Он сумел узнать у Сильвии, что она может распоряжаться лишь вещами, которые находятся в гостиной, вроде мебели или цветов. Только не едой – на предложение попить чай с пирожными Сильвия ответила завистливым вздохом. Еда потеряла для нее вкус, а значит, и удовольствие.

В зазеркалье Сильвия не чувствовала и запахи, цветами могла лишь любоваться. Однажды Эдуард, как-то поняв, что розы ее не впечатляют, принес орхидеи. Сильвия видела их раньше в оранжереях, но одно дело – смотреть издали, и совсем другое – наслаждаться вблизи, иметь возможность потрогать чуть шершавые, изысканно-странные лепестки, изучить прихотливую сердцевину, похожую не то на чье-то лицо, не то на еще один цветок. Эдуард признался, что запах у орхидей тяжелый и он рад, что Сильвия его не чувствует, потому что так она может получить удовольствие, не отвлекаясь на аромат.

Сильвия вставляла орхидеи себе в прическу и улыбалась – действительно улыбалась, а не притворялась. И когда она это осознала, то испугалась, а потом решила – так ее игра будет живее. Нет же ничего достовернее правды.

Орхидеи исчезли на следующий день – леди Солсбери приказала их убрать, ей не понравился запах, – потом вновь вернулись, и у Эдуарда состоялся непростой разговор с матерью, во время которого та объявила, что пора бы сыну остепениться и она думает его женить. Даже чуть было список невест не вручила.

Сильвия слушала их и с удовлетворением думала: «Не успеете». Эдуард будет только ее. В этом самом зеркале.

«Несчастным, как и ты», – шепнул проснувшийся внутренний голос. Пока еще тихий, но очень настойчивый. Совесть. Сильвия ее со смерти матери не слышала.

Совесть и любопытство заставили Сильвию спросить Эдуарда: «Почему я?» Он отложил альбом, в котором делал карандашом набросок ее портрета, и удивленно нахмурился. Тогда Сильвия указала на роман, который читала весь вечер. Она попросила Эдуарда принести его любимый, чтобы обсудить потом. Что ж, настало время обсуждения. Сильвия вывела на стекле: «Все дело в нем?»

В романе рассказывалось о несчастной девушке – все героини подобных историй были до слез несчастными, – которая умерла из-за чепухи, пожертвовав собой или что-то вроде того, Сильвия не поняла. Она вообще не понимала, как можно умереть ради чего-то или кого-то. Героиня романа стала призраком, но однажды – лет через двести – повстречала благородного во всех отношениях юношу. Она полюбила его, а он полюбил ее… Сила их любви, видимо, создала ей новое тело, изменила законы мироздания, оказалась могущественнее смерти и все в таком духе. «Подобная ерунда случается только в сказках», – думала Сильвия и сердито смотрела на Эдуарда. Было ясно, что он построил воздушный замок и поверил в него. А вскоре умрет из-за собственной глупости, а вовсе не из-за Сильвии.

Эдуард посмотрел на книгу, потом в зеркало – на Сильвию. И улыбнулся.

– Разумеется, дело не в нем. – Потом опустил взгляд и добавил: – Вы, наверное, считаете меня глупым?

Сильвия надеялась, что призрак вроде нее не способен краснеть, потому что румянец ее бы выдал. Да, именно так Сильвия и считала.

Улыбка Эдуарда стала грустной. Он отложил карандаш и альбом, взял оставленную Сильвией на диване книгу. Зачем-то пролистал ее, закрыл и сказал:

– Я знаю, что это неправда. Действительность куда сложнее. Если бы любовь была так сильна, я бы мог вас услышать. Если бы моей любви хватило, я бы мог поцеловать… вашу руку. Ведь я… – Он обернулся к ней, не к зеркалу, а именно к ней, словно мог ее видеть не через стекло. – Я люблю вас всем сердцем.

Сильвия, не сдержавшись, ахнула. Эдуард, как и его отец, так легко, так запросто разбрасывался такими признаниями. Но, в отличие от Найджела, Эдуард говорил серьезно.

«Потому что я красива?» – написала Сильвия на стекле. Разумеется, ответ был ей известен: все ее мужья влюблялись в красоту. Если бы они потрудились узнать Сильвию поближе, ей бы ни за что не удалось затащить их под венец.

Эдуард с грустной улыбкой сказал:

– Мне ли не знать, как красота туманит разум? Сильвия, посмотрите на меня. Я красив, богат и знатен. На балах юные леди с надеждой ловят мой взгляд, а их матери стремятся обсудить с моей перспективы возможного брака. Я чувствую себя племенным жеребцом, за которого дают хорошую цену. Что-то мне подсказывает, вам это чувство тоже знакомо.