Написано вроде бы про древние восточные государства. Но звучит остро публицистически и, увы, и через 30 лет актуально:

К началу 1990‑х он уже понял, что «СССР был, по своим основным сущностным характеристикам, „восточной деспотией“».

Из исторического обзора Гайдар делает политический вывод: «Результат известен – экономическая стагнация, эволюция России в направлении ядерной державы „третьего мира“. Вот именно против превращения нашей экономики – на новом уровне – в экономику, описываемую как „восточный способ производства“, в экономику „восточного государства“ мы категорически возражаем, боремся»4.

Книга «Аномалии экономического роста» (издательство «Евразия», 1997) важна для понимания подхода Егора Гайдара к анализу различных экономических и политических систем. Эта книга идейно выросла из его мало кем прочитанной и недооцененной работы «Экономические реформы и иерархические структуры», написанной на основе его докторской диссертации (1990), в которой он описывает важнейшую роль неформальных «иерархических структур» в реальной социалистической экономике и политике распределения ресурсов.

В публикуемой нами четвертой главе «Аномалий» он проводит интереснейшее статистическое сопоставление развития советской и китайской социалистических экономик, анализирует экономические параметры и политические возможности и ограничения, имевшиеся у руководства обеих стран: у СССР в 1920–1930‑х, у Китая в 1950–1960‑х годах.

Гайдар показывает, что Китай к началу своего экономического рывка сохранил ресурсы (прежде всего демографические) в традиционном аграрном секторе экономики, что дало ему возможности для неостановимого развития с конца 1980‑х. Насильственно урбанизированный СССР с его обезлюдевшим в результате жесточайшей коллективизации и последовавшей войны деревенским миром к тому времени уже не имел этих возможностей. Когда Гайдара спрашивали, почему бы России не пойти китайским путем, он отшучивался: «Где нам взять столько китайцев?» Теперь шутка кажется не такой смешной.

Поставленные в один ряд, статьи показывают целостное мировоззрение Егора Гайдара, хорошо изучившего циклическую традицию государственнического «русского европеизма» («Правительство у нас единственный европеец» [Пушкин]5), идущую со времен Петра I, через Воронцовых, Карамзина, Сперанского, Лорис-Меликова, Милютина, Валуева, Витте, Мартенса и других просвещенных российских государственных деятелей.

Гайдар видит перспективы России на пути мирного сотрудничества и возвращения в глобальную экономику и политику на равных правах с другими развитыми странами мира; он не устает напоминать, что это возможно лишь при становлении полноценного гражданского общества.

При этом Гайдар видит и анализирует проблемы западных стран, прежде всего в области государственных расходов, социальных обязательств, связанных с возможностями экономического роста, миграционных процессов; он реалистически оценивает перспективы и ограничения возможного сближения с ЕС и НАТО (в те годы властные элиты России были увлечены этой идеей).

В последние годы жизни он был одним из значимых мировых экспертов, общественных переговорщиков, летал по всему миру, убеждая политические и интеллектуальные круги серьезно относиться в том числе и к хрупкости российской демократии, не способствовать возможному реваншу неуклюжими действиями, самодовольными заявлениями о «победе Запада» в холодной войне, учитывать опасения (пусть даже и чрезмерные) российских военно-политических кругов. Убеждал быть осторожными в принятии решений, которые могут сломать прежде всего внутренний позитивный консенсус в России, направленный на демократическое развитие в демократическом мире.

Гайдар считал, что неокрепшему российскому демократическому строю нужна внешняя поддержка со стороны мира. Но мир был разным и противоречивым, он никак не представлял собой целостного, ответственного, мудрого партнера. Невызревшие российские элиты до поры не понимали этого, а когда начали понимать, почувствовали себя обиженными.

Егор Гайдар, книгочей, прочел множество умных книг; обладая строгим и точным стилем, считал, что литературными достоинствами обделен; знал за собой экономизм, неполное знание (у кого оно полное?) цивилизационных и культурных компонентов; религии, вообще чувства метафизического и иррационального. Теперь книги его надо перечитывать и искать в них то, что относится в будущее. Книги он писал для тех, кто когда-нибудь все-таки попытается его понять. Зачем-то он торопился писать их – одну за другой. Иногда получалось так, что одна книга не кончалась, но зарождалась другая, выталкивая предыдущую на край стола, но никогда не вытесняя полностью.

«Долгое время», как он написал в предисловии, должно было составить как минимум два, а то и все три тома. Не составило. В его кабинете осталось много наработок для второго тома.

В жизни он был человеком очень строгой морали, до щепетильности внимательным в отношениях и высказываниях, а в своей научной деятельности этику как объект рассмотрения не включал. Приступив к монументальному описанию мировой экономической и политико-социальной истории, он избегал использования нравственных категорий. Кровавые пертурбации революций – английской, французской, русской – он описывает с холодком летописца, не давая оценок, только приводя факты и свидетельства, но при этом подразумевая, что кровь, голод, бессудные казни – это однозначно плохо, это абсолютное зло. Моральные оценки в книгах и решениях Гайдара растворены в ткани строгих фактов и логических умозаключений. Однако они оказываются субстанцией, объединяющей разнородные факты в единую историческую экономико-социальную концепцию, не лишенную нравственных ограничений.

В последние годы он изучал смуты. Смута, как заразная социальная болезнь, пугала его. Летом 2009 года, за четыре месяца до смерти, Гайдар прислал в редакцию «Вестника Европы» новую статью.

Она была опубликована под названием «Очерки смутных времен», а книга вышла под названием «Смуты и институты».

Почему, к чему он вообще написал эту работу, сжатый очерк мировых катаклизмов, смут и революций? Я спросил его об этом, и он прислал вступление к статье: