Я, не отрываясь от попыток отскрести пригоревшее зелье со дна котла, кивнула в сторону люка в полу.

– А в подполе что, мыши перевелись? Иди, поохоться, раз такой независимый. Свежая дичь – оно всегда полезно.

Васька фыркнул с таким презрением, что даже усы его затрепетали.

– Мыши! – передразнил он меня. – Опять про мышей! Я тебе не какой-нибудь одичалый дворовой шнырь! Я кот с положением! Дом охраняю, энергетику от твоих взрывов чищу! А ты мне – мышей. Да я у любой соседской Мурки миску с сардинкой выпрошу, и ласки больше будет!

Он с обиженным видом повернулся ко мне боком, демонстративно показывая пушистый, слегка подрагивающий от возмущения хвост.

– Вот и уйду к ней! Совсем! Будешь тут одна со своими вонючими зельями сидеть. Посмотрю я, кто тебе тогда блох из магических ковров вычесывать будет!

Я наконец оторвалась от котла и, скрестив руки на груди, посмотрела на него.

– Иди, конечно. Только Мурка-то, кажись, на прошлой неделе с придворным гномом в столицу укатила. Говорила, там теперь фонтаны из сметаны бьют. Ты, главное, дорогу не забудь.

Васька замер. Его бунтарский пыл слегка поугас. Он недовольно облизнулся.

– Ну… и что с того? – пробурчал он, уже без прежней уверенности. – Найду другую. Меня тут все знают, уважают…

Но его взгляд уже скользнул в сторону кладовой.

– Уважают, говоришь? – я едва сдержала улыбку. – Так, может, и потерпишь до ужина? А то я, смотрю, в углу банка с тем самым тунцом в масле завалялась…

В его желтых глазах мелькнула молниеносная оценка: обида против любимых консервов. Обида проиграла вчистую.

– Ладно уж, – с театральным вздохом уступил он, направляясь к кладовой. – Из уважения к многолетнему совместному проживанию останусь. И тунца… принеси. А то я, может, и передумаю!

И, ворча что-то невнятное под нос о черной неблагодарности, он величественно проследовал за долгожданной добычей. Угроза уйти, как всегда, повисла в воздухе, растворившись в запахе грядущего ужина.

От размышлений о Васькином аппетите меня отвлек настойчивый, увесистый стук в дверь. Так стучали только те, кто не привык ждать и не сомневался, что его впустят. Я щелкнула пальцами, убирая следы копоти с подоконника, и открыла.

На пороге стояла Артисса. Бабка орчиха была в том самом неизменном фартуке, который помнил, кажется, еще моего прадеда. Широкоплечая, седая, с клыком, сколотым в молодости во время потасовки на ярмарке. В руках она держала корзинку, прикрытую вышитым полотенцем, от которого пахло свежим хлебом.

– Здорова, ведьма, – прогудела она, переступая порог без приглашения. – Не отвлекаю?

– Здорова, Артисса. – Я прикрыла дверь, кивнула на лавку у окна. – Садись. Спина опять?

Она, кряхтя, опустилась на лавку, потирая поясницу. Корзинку водрузила на стол, откинула полотенце. Внутри лежал еще теплый каравай, щедро смазанный маслом и присыпанный солью.

– Спина, будь она неладна, – подтвердила орчиха. – Вчера на огороде пригнулась, и все. Разогнуться не могу, хоть ты тресни. Твоя мазь в прошлый раз помогла. Намешай еще, а?

Я достала с полки чистую банку, отправилась к ступе.

– Намешаю. Платить чем будешь?

– Чем-чем, – хмыкнула она. – Хлебом заплатила. С пылу с жару. Или не сгодился?

Я принюхалась. Ржаной, сдобный, с хрустящей корочкой. Васька, почуяв запах, уже материализовался на пороге кухни и гипнотизировал каравай голодными глазами.

– Сгодился. – Я отправила в ступку сушеную крапиву и корень лопуха. – Еще что в деревне слышно?

Артисса оживилась, устраиваясь на лавке поудобнее. Она прищурила темные, глубоко посаженные глаза, и клык блеснул в ухмылке.

– О-о, новости есть, – протянула она многозначительно. – Ты слыхала про кузнецову дочку?

– А что с ней?

– Замуж выходит! – Артисса хлопнула ладонью по столу, аж каравай подпрыгнул. – Через две недели свадьба. За сына лесничего, помнишь, светлый такой, длинный. Говорят, он ей три года глазки строил, а она – ни в какую. А тут глядь – и согласилась.

Я размеренно перетирала травы.

– Помню его. Тихий вроде.

– Тихий-то тихий, а приданое хорошее, – веско заметила орчиха. – Кузнец, говорят, две коровы дает да телегу новую. И дом лесничиха обещала пристроить. Так что не зря парень ждал.

– Что ж, добро.

– И это еще не все! – Артисса подалась вперед, понизив голос до доверительного шепота. – У старосты вчера внук родился. Третьего, слышь-ка, ночью приняли. Бабка повитуха говорила, легкий был, за час управилась.

– Мальчик?

– Мальчик, мальчик. Крисом назвали. Староста уже с утра всем в кабаке ставил, еле на ногах стоял к вечеру. – Она покосилась на меня. – А ты, поди, и не знала? Сидишь тут, варишь.

– Я много чего не знаю, – спокойно ответила я. – Мне и здесь хорошо.

Артисса хмыкнула, но спорить не стала. Задумчиво почесала сколотый клык.

– Еще мельникова дочка сбежала с заезжим купцом. Мельник теперь ходит злой, муку на три гроша поднял. Говорит, не иначе приворот. К тебе не приходил?

– Нет. – Я засыпала в банку порошок из медвежьего жира, капнула настойку девясила. – Если бы приворот, я б почуяла. А так – молодая, глупая. Сама сбежала.

– И я про то же, – согласно закивала Артисса. – Только ему не докажешь. Ну, да пусть злится. Авось к зиме остынет. А вот у Вереи, знаешь, корова отелилась. Двойня! Редкость какая. Она теперь всем хвастается, мол, это ей знахарка нашептала. А знахарка-то и не нашептывала вовсе, я ж знаю. Просто повезло бабе.

Я протянула ей банку, пахнущую травами и жиром.

– Держи. Втирать на ночь, три дня подряд. Хватит до следующего огорода.

Артисса приняла лекарство с почтением, укутала в платок и спрятала за пазуху. Поднялась, охнув, и похлопала меня по плечу тяжелой, мозолистой ладонью.

– Спасибо, дочка. Ты это… заходи, что ли. А то сидишь тут одна со своими зельями. У меня на той неделе пироги будут, с капустой. Приходи, хоть поешь по-человечески.

Я не стала обещать, но и отказываться не стала. Просто кивнула.

– Хлеб, стало быть, бери. – Она кивнула на каравай. – Я завтра еще свежей капусты принесу, ладно? А то худая ты больно. Ведьма, а щи варить некому?

– Приноси. – Я покосилась на Ваську, который уже вплотную приблизился к караваю. – Васька еду уважает.

Васька, услышав свое имя, издал гортанное «мр-р» и потерся о ногу Артиссы. Та потрепала его за ухом, оставила на рыжей шкуре мучной след и наконец ушла, грузно ступая по крыльцу.

Я закрыла дверь, отломила краюшку от каравая. Васька сидел рядом, не сводя с меня преданно-голодных глаз.

– Ну, – вздохнула я, протягивая ему кусочек. – Ешь. А то опять начнешь про голодомор.

Васька принял дар, урча, как старый трактор, и больше в тот вечер не жаловался.

Вечер опустился на мою хижину тихо и незаметно, как Васька, подкравшийся к миске со сметаной. За окнами шумел ветер, где-то вдалеке ухала сова, а в доме пахло сушеными травами и уютом. Я наконец разобрала завалы на столе, перемыла склянки и даже соскребла остатки неудавшегося зелья с котла. Васька, сытый и довольный, развалился на лежанке у печи и блаженно жмурился, изредка почесывая задней лапой пузо.

Я достала с полки галафон. Магическая штука, родичи из столицы подарили на совершеннолетие. Круглое зеркальце в медной оправе, если провести пальцем по рунам – связывается с таким же у собеседника. Дорогое удовольствие, но для разговора с Эстер не жалко.

Эстер – моя любимица среди всей столичной родни. Троюродная, кажется, или даже четвероюродная, я в этих хитросплетениях вечно путалась. Главное – мы дружили с детства. Она единственная, кто не смотрел на меня свысока из-за того, что я предпочла деревню балам и приемам. И единственная, кто писал мне длинные письма, а не сухие официальные записки.

Я провела пальцем по руне вызова. Зеркало засветилось мягким голубоватым светом, поверхность заволновалась, пошла рябью, а через пару секунд в нем проявилось лицо Эстер. Растрепанная, в ночной рубашке, с остатками крема на щеке – она явно собиралась ложиться.