Между нами возникли довольно интересные отношения. Мы не были близкими друзьями, однако, как это бывает в жизни, нередко поверяли один другому то, чего не сказали бы и другу. Он был по-своему красив: среднего роста, мускулистый, крепкий, со смуглым, бледным лицом (память о работе в шахте). Высокий лоб, глубокие, скрытые под густыми темными бровями глаза, крупные черты лица придавали ему нечто от роденовского «Мыслителя». Он шел по жизни трудным путем. Только к двадцати трем годам сумел окончить техникум. Да и характером Рифат был старше своих лет. Не только в работу, но в любое дело он всегда вкладывал все свои силы и знания.

В конце апреля нашу землянку залило водой. Я в это время был один — Володя уволился, гидрологи работали на Кутыр-булаке, большом левом притоке Кызылчи, а Гена спустился на перевалочную базу. Днем посреди землянки треснул плотный земляной пол, из трещины забил родничок. А к вечеру следующего дня землянка несколько напоминала ночную Венецию, так сказать, в местном варианте. В темной, почти черной воде отражалась керосиновая лампа. Чуть покачиваясь, плыли пустая консервная банка, спичечный коробок, два окурка, дохлая мышь. Я затащил стол и скамью на нары, несколько возвышавшиеся над водой. Было не очень удобно, но сухо. До двери добирался по сходням из двух досок, держась за потолочные балки.

К счастью, на следующий день на станцию поднялись гидрологи. Всем коллективом мы прорыли нечто вроде канала и отвели воды потопа из нашей обители.

Пол быстро высох. Лишь в самом дальнем углу за печкой остался участок влажной почвы. Там вскоре поселилась маленькая лягушка, своим мелодичным журчащим курлыканьем развлекавшая нас вечерами. Это было безобидное существо. Но однажды в землянке прозвучал крик: «Змея!» Бежать было некуда, и мы просто повисли, как обезьяны, на главной балке, уцепившись за нее руками и ногами. А под нами неторопливо ползла почти метровая гадюка, охотившаяся, по-видимому, за нашим квакающим соловьем. Наконец кто-то из нас осторожно спустился, схватил тонкую доску и быстрым, точным ударом отправил змею на тот свет.

А время шло, и вот уже подошел к концу зеленый, грозовой май. Приближался отпуск, экзамены за четвертый курс, а затем поездка домой и встреча с ней^[1].

…Я очнулся, не сразу ощутив окружающий мир. Землянка, жесткие нары, теплый и душный спальный мешок, ровное дыхание товарищей, стук будильника. Но ведь только что всего этого не было.

Далекая Россия. Тонкие шелковистые ветви берез шумят над головой. Мягкий, теплый ветер колышет густую траву. Вечернее небо подернуто синеватыми грядами растекающихся облаков. Волшебная страна сна, куда, к сожалению, бодрствующим вход всегда закрыт. Рядом со мной она. Я хочу ей что-то сказать, но вдруг чувствую, что не могу произнести ни слова. А она, взглянув на меня, медленно уходит в густой вечерний туман, голубыми космами выплывающий из кустов. Я пытаюсь сдвинуться с места, но не могу. Усилие — и я просыпаюсь, лишь последние остатки сна тают в глубине сознания.

Сны, сны… Почему наши чувства во сне иногда сильнее, ярче и глубже, чем наяву? Может быть, во время сна пробуждаются какие-то иные, ранее находившиеся в тени эмоции? Или оттого, что мы, освободившись от дневных забот, тревог, переживаний, сомнений и привычек, отдаемся одному чувству?

А если говорить проще, был целый год ожидания, печалей и радостей, когда одно короткое письмо могло превратить хмурое ненастье в солнечный день и ледяное дыхание заснеженных вершин — в ласку весеннего ветерка. Ведь каждый из нас в свое время был согрет этим самым светлым и самым теплым солнцем.

Почему для меня так памятен первый год зимовки? Первое впечатление? Новая обстановка? Свежесть восприятия? Конечно, но причина кроется глубже.

Я не стал еще профессиональным гидрометеорологом, не привык смотреть на окружающий мир с колокольни своей профессии. Ведь почти каждый ученый-специалист воспринимает мир как комплекс разобщенных деталей. И только не искушенный в науке человек ощущает мир цельно. Эта нехитрая истина привела к тому, что большинство писателей-фантастов помещало в необычную обстановку обыкновенных, заурядных людей. Вспомните героев Жюля Верна, Герберта Уэллса, Конан-Дойля, Александра Беляева. Среди отважных путешественников, занятых своей наукой ученых, умных инженеров оказывается далекий от науки и техники человек. И от имени этого-то, казалось бы, совсем ненужного героя и ведется, как правило, рассказ; он почему-то главная фигура повествования. Взять хотя бы журналиста Меллоуна из «Затерянного мира» Конан-Дойля.

Так и я на первой зимовке был обыкновенным человеком в необыкновенной обстановке. Снег еще был для меня снегом, а не сложным агрегатом ледяных частиц, облако — тучкой небесной, вечным странником, а не термодинамическим явлением в атмосфере, к тому же имеющим сложное и мудреное латинское название вроде «кумулонимбус капиллятус» или «альтокумулюс транслюцидус». Термометр я еще нередко называл градусником, хотя в метеорологии это совершенно различные вещи, а на вопрос, какой ветер, отвечал просто: злющий, хотя нужно было сказать: северо-северо-западный, постоянный, ровный, восемь метров в секунду.

Но эта непосредственность восприятия помогла мне лучше запомнить пережитое, перечувствованное.

Жизнь продолжается

Кончалось лето.

Сданы экзамены за четвертый курс. Позади отпуск и долгожданная встреча. Мы всегда заранее представляем себе, как все должно произойти, но редко угадываем. И всегда почему-то недоумеваем, если реальность не совпадает с мечтами. Грустно все-таки расставаться с грезами.

Все произошло просто: «Или я, или твоя география». И я выбрал второе, ибо отказаться от своего места в жизни, от своего призвания, от своего настоящего счастья значило отказаться от самого себя. Не будет больше писем, от которых радостно билось сердце, и взгляд на фотографию не заставит больше сиять солнце в пасмурный день.

Конечно, Рифату Насырову, которого я первым встретил по возвращении из отпуска, я постарался не показать своих настоящих чувств: «Ну и бог с ней! Холостым лучше! Правда?» Он покачал головой. Кажется, мой чересчур бодрый тон не совсем соответствовал смыслу сказанного.

На Кызылче за лето появилось много нового. Высокий щитовой дом с четырьмя двухкомнатными секциями наконец встал на фундамент, ждавший его целый год. В чистых стеклах окон сияло солнце, ярко блестела рыжим суриком свежепокрашенная крыша. Совсем как в городе или поселке где-нибудь на равнине. Но горы не давали о себе забыть. Склон, где стоял дом, был так крут, что, в то время как на юг круто падали целых четырнадцать ступенек высокого крыльца, с северной стороны дома крыльцо имело всего одну ступеньку. В доме разместились кухня, несколько кладовых, столовая — кают-компания, кабинеты метеорологов и гидрологов, общежитие. Рядом с домом белел каменный склад, в котором помещались также радиостанция и агрегатная. В землянке оборудовали баню, а на месте нашей примитивной метеоплощадки сооружался целый метеорологический ансамбль. Каждый прибор укреплялся на бетонном фундаменте, а вся площадка должна была быть обнесена ажурной металлической сеткой.

Летом успели построить временную дорогу, и теперь на станцию ухитрялись пробиваться машины со стройматериалами, продуктами, горючим и топливом.

Новая станция — новые люди. Черноскова давно не было, Антонов собирался на другую работу, а Шульц передавал станцию новому, более опытному начальнику — Сергею Петровичу Чертанову. Появилась в коллективе первая женщина — Нина Слободян, инженер-гидролог, жена нового старшего инженера станции Анатолия Слободяна. Даже рабочие-строители были новые, незнакомые.

«Старики», Гена Руденко и я, включились в строительство метеорологической площадки. Гидрологи устанавливали на своих водомерных постах легкие металлические мостики, самописцы уровня воды, рейки.

Жизнь продолжалась, но ореол романтики над Кызылчой в моих глазах начал таять. Обычная станция в стадии стройки со всеми ее недоделками, неурядицами, заботами. Без экзотики трудностей, одиночества, отдаленности…