В то же время он был обычным человеком с недостатками, у нас бывали стычки и раздоры, споры и ругань. Все мы люди.

Гидрометнаблюдатель Гена Елисеев пришел на Кызылчу на втором году ее существования. В этом восемнадцатилетнем парне обращала на себя внимание какая-то внутренняя серьезность — словно стальная струна провода под упругой, мягкой изоляцией. Чувствовалось, что ему немало пришлось пережить и передумать. Шутки его были далеко не безобидны, часто метко попадали в цель, некоторые рассуждения были интересны и для нас, «стариков» (двадцать пять — тридцать лет!). Правда, мне иногда претила его грубость, кроме того, по праздникам за стаканом он не всегда точно знал свою меру.

Невысокий, коренастый, с еще юношеским телосложением, он обладал широкими сильными руками взрослого рабочего. В его ладонях тонули силомеры-динамометры. На Кутыр-Вулаке во время дежурства на гидропосту его укусила змея. Он перенес боль, как переносят синяки и царапины, хотя болело долго и сильно. Серьезность взрослого сочеталась в нем с увлечениями юности. Фотографической «эпидемии» он почти не поддался (хотя фотоаппарат и приобрел), но против магнитофона не устоял.

Вечерами Гена включал приемник и записывал самые невероятные джазы (вместе с несколькими такими же любителями острых ощущений), а затем транслировал запись с предельной громкостью. От чудовищной какофонии дребезжали стекла, трескался потолок, выли собаки, а он сидел и наслаждался. Для меня и других поклонников тишины такие концерты были страшнее лавины.

Окончив Арктическое училище и отзимовав год на острове Уединения в Карском море, Анатолий Сидоров попал на Кызылчу в качестве старшего техника лавинной группы. Ему не нужно было привыкать к зимовке, он вошел в коллектив, как хорошо изготовленная деталь на свое место в машине, поэтому с ним никаких особенных приключений не происходило. Это был кадровый работник Гидрометслужбы, хорошо знающий свою специальность и теоретически, и практически; он обладал крепким здоровьем и спокойно переносил смену обстановки. Правда, привыкнув постоянно жить в коллективе, даже на арктической зимовке, он совершенно не переносил одиночества. В то время как для меня мир был везде и всегда интересен и полон жизни, Анатолий в одиночестве впадал в тоскливую меланхолию. Поэтому большую часть дежурств на «Филиале» я взял на себя, оставив ему техническую обработку результатов наблюдений. Такое разделение труда устраивало нас обоих.

(В общей сложности за два года я провел на «Филиале» в полном одиночестве три-четыре месяца. Это уже была своеобразная «ультразимовка»: один, выше станции, на узком ветреном гребне, среди дымящихся снежных застругов.)

Так же незаметен и в то же время незаменим был метеоролог Володя Кожанов. Тихий и невозмутимый, он был полной противоположностью своей боевой и шумной жене Люде, тоже метеорологу. Год за годом оба они честно и безукоризненно выполняли свою работу.

А к метеорологам у нас предъявляются особенно строгие требования, так как Гидрометслужба — это точность во всем: во времени и в порядке наблюдений, в отсчете показаний приборов, в обработке. И пусть они оба всего лишь рядовые службы погоды, но от таких рядовых зависит точность прогнозов, а значит, безопасность полетов, надежность и быстрота штормовых предупреждений и многое другое.

Старший инженер-гидролог Кызылчи Анатолий Слободян дважды был ее начальником. Гидролог по призванию, он словно был рожден с удовольствием копаться в сложных электросхемах различных приборов, в мельчайших деталях гидрологических вертушек и самописцев; терпеливо корпеть над графиками, схемами и диаграммами, в которых дикое переплетение кривых заставило бы взвыть от зависти самого изощренного абстракциониста; в любое время года и суток, в любую погоду стоять на шатком гидрометрическом мостике, согнувшись над бешеным потоком; строить, забыв об усталости, водосливы, искусственные русла, устанавливать приборы, изобретая при этом что-то новое, свое. Правда, при этом появление новых идей иногда срывало осуществление старых, и некоторые проекты были выполнены только наполовину.

За увлеченность работой, за преданность своей нелегкой профессии зимовщики прощали ему все недостатки и ошибки. Анатолий проработал на Кызылче пять лет. И многое было сделано только благодаря его энергии и энтузиазму.

С Эриком Добкиным я познакомился осенью 1962 года. До этого он работал инженером-гидрологом где-то на Дальнем Востоке. В наших характерах оказалось много общего: мы оба любили слою профессию, найдя в ней призвание, оба до тридцати лет сохранили в душе романтику юности. Со мной он сдружился сразу, хотя со своими коллегами гидрологами часто расходился во мнениях, затевая шумные споры. Я был самым старым среди кызылчинских холостяков. Примкнул к нашей компании и «временно холостой» Эрик, жена которого должна была приехать позднее.

Вечерами мы собирались в сушилке — небольшой комнатке в нашем доме, где была большая печка с плитой. Приходили продрогшие в снежных шурфах гляциологи, промокшие гидрологи, усталые метеорологи. Над раскаленной плитой тесно висели сырые телогрейки, сапоги, носки, портянки, рукавицы. А мы, раздевшись до трусов, сидели во влажной жаре и, по образному выражению Лени Павловичева, «балдели». Зимовщики умеют ценить тепло. Начинались разговоры, истории, шутки. Скромные «женатики», зашедшие «на огонек», только поеживались и смущенно улыбались, слушая эти импровизации. Могло показаться, что здесь собрались прожженные циники, но это было далеко не так. Часто чем меньше у человека опыта в некоторых жизненных вопросах, тем более опытным и знающим ему хочется казаться, хотя бы в разговоре.

В нашей компании стал даже выходить устный роман «про шпионов». При этом каждый из присутствующих изображал одного из героев нашего детектива. Свобода мысли и слова придавали роману весьма своеобразный оттенок. Остановились на том, как шпионка, переодевшись мужчиной, кокетничает со шпионом, переодетым женщиной. Вскоре, однако, роман прекратил свое существование.

Прочитав однажды в журнале о «культуризме» — атлетической гимнастике, помогающей развивать могучие мышцы и великолепную фигуру, мы, не откладывая дела в долгий ящик, раздобыли гирю, гантели, соорудили из лома и двух ведер с цементом небольшую штангу и по вечерам, кряхтя и обливаясь потом, с увлечением ворочали в нашей комнате этот железобетонный гарнитур. Каждый входящий невольно проникался уважением к обитателям общежития, орудовавшим почти центнером железа и камня.

Когда мы снимали штангу с чуть живого Лени Кондакова, который пытался жать ее лежа, вошел Эрик.

— Привет «культуртрегерам»! Кажется, еще немного — и одним любителем изящных фигур станет меньше?

— Ничего! — возразил я. — Это же не люди — тигры! Подожди, сейчас закончим — ив сушилку. Продолжим наш роман. Самое интересное…

— Не могу, Саша! Жена завтра приезжает, нужно комнату подготовить.

— Жена?! Неужели теперь ты нас покинешь?! И ты, Брут!..

— По-видимому, придется. Жена, ничего не поделаешь.

— О женщины! — я горестно взъерошил волосы. — Даже здесь, в горах, нет от вас спасения!

О женщине

Мужчине —

Мужественным быть,

А женщина —

Да будет женственна! С. Поликарпов

А теперь о женщине.

Более трех лет провела на Кызылче инженер-гидролог Эмма Кормщикова.

Особенностью нашей службы является то, что очень часто за одним днем наблюдений следует целая неделя кропотливой прозаической обработки, расшифровки полученных материалов. Без этой обработки весь остальной труд, пусть даже самый героический, будет бесполезен.

Гидрологические наблюдения проводили на водомерных постах ребята-техники, а обработку материалов вела Эмма. Обычно во время проверки полевых книжек, куда заносятся результаты измерении при гидрологических наблюдениях, она делала техникам замечания, те в ответ начинали оправдываться, и в конторе гидрологов поднимался шум. Пошумев, техники отправлялись на посты (при этом почему-то всегда говорилось: «И пошли они, солнцем палимы»), и в одиночестве стынущей комнаты Эмма склонялась над картами, схемами, графиками, планами.