На Кызылче, как нам потом рассказали, снежные обвалы рухнули в верховьях Давансая, Безымянной, Головной, Четыксая. Гигантский снежный поток вырвался из Давансая и остановился, немного не дойдя до станции. По приказу начальника зимовщики перебрались в палатки в безопасное место. А на следующую ночь в Давансае с рокочущим гулом сорвались со склонов новые снежные массы, вырвались из ущелья и понеслись по направлению к станции. Чудовищный снежный вал высотой с трехэтажный дом и в добрую сотню метров шириной полностью уничтожил и засыпал метеорологическую площадку, в которую мы вложили столько труда и старания (при этом одиннадцатиметровьш флюгер был скручен в клубок), раздавил нашу землянку, в которой последнее время размещалась кызылчинская баня, и уничтожил гидрологический пост ниже станции.

К счастью, основной поток обошел стороной здания станции, но от него ответвился небольшой рукав, который в конце своего пути уперся в главное здание станции, продавив стену, выбив окна и сломав крыльцо. В общем станция Кызылча отделалась сравнительно легко. Кызылчинцы наскоро соорудили перед крыльцом новую метеорологическую площадку из запасного инвентаря, чтобы не прекращать наблюдений: лавина лавиной, а наблюдения прерываться не должны.

После 8 апреля окрестности Кызылчи нельзя было узнать. Верхние части речных долин были завалены остановившимися потоками плотного снега. Только через несколько суток вода пробила себе сквозь эти препятствия туннели. Чернели обнажившиеся склоны. Возле станции, словно ледник, застыл километровый снежный вал. Снег был смешан с дресвой, глиной и каменными глыбами весом в несколько тонн. Объем этого вала превышал миллион кубометров — это полмиллиона тонн воды. А объем всех лавин, сошедших на Кызылче в апреле, достигал шестнадцати миллионов кубометров.

Мы на Ангрен-плато оказались в лучшем положении. Громадная лавина в верховьях Джан-Арыка, ринувшаяся в сторону нашей станции, разбилась на несколько рукавов и своеобразной снежной дельтой застыла в километре от дома. Но зато ливнем размыло сложенную из кирпича-сырца агрегатную, стены ее рухнули, и мы потом долго очищали наши движки от липкой глины. Снег за трое суток осел на полметра, пришлось опускать стойки будок и осадкомера, которые по инструкции должны постоянно находиться на высоте ровно два метра над поверхностью снега.

Наши метеосводки с грифом «Шторм» летели в Ташкент, в управление, а оттуда шли предупреждения во все организации, которым угрожала создавшаяся обстановка.

От притока в реки большого количества талых и дождевых вод уровень их резко поднялся, скорость течения увеличилась, повысился расход.

В городе Ангрене в обводном канале расход воды достигал почти пятисот кубометров в секунду, превышая максимальный расчетный. С бешеной скоростью летел вспененный поток по узкому бетонному руслу. В нескольких местах напором воды сорвало тяжелые бетонные плиты облицовки канала, вода стала размывать русло и берег. Выли разрушены несколько мостов и все гидрологические посты. Уничтожая канал, река создавала себе новое русло.

Возникла угроза затопления угольного карьера — главной кочегарки Узбекистана. Тысячи людей, сотни машин вступили в борьбу со стихией. Из угрожаемых кварталов города население было временно эвакуировано, с отрезанными районами связь поддерживалась с помощью вертолетов.

И люди отстояли карьер. Присмиревшая река медленно, словно нехотя, входила в берега. Экскаваторы и бульдозеры восстанавливали разрушенное стихией. Из карьера, как обычно, один за другим шли и шли эшелоны с углем.

Но обо всех этих драматических событиях мы узнали позднее. А в разгар наводнения у нас была одна забота: регулярно давать метеосводки. И хотя нас было всего двое (в начале апреля Литвинов взял расчет), мы справились с работой. Три недели непрерывно я проводил все наблюдения, а Володя вел передачи.

Когда наконец на станцию поднялся новый радист-наблюдатель, мы указали ему на площадку и на рацию и повалились спать.

В глубь гор

Поднявшись… в горы, путешественник с особенной силой чувствует суровую пустынность окружающей его азиатской природы. И. Соколов-Микитов

Поскрипывает под ногами щебень, тугой, теплый ветер дует в лицо. Мы идем на снегосъемку в верховья реки Арашан. Мы — это я и Гена Руденко, присланный на станцию Ангрен-плато вместо Литвинова.

Путь не близкий, более тридцати километров в одну сторону. Тропа идет вдоль хребта точно по зубьям огромной пилы — водоразделам притоков Ангрена. Одна за другой следуют глубокие, в несколько сот метров, долины со странными названиями: Джан-Арык, Келим-чек, Ушумуртка, Ташсай, Бетегалы-Койташ.

Каково нам было здесь зимой, когда в конце каждого месяца мы так же уходили на несколько дней на снегосъемку, оставив на станции радиста. Тащили с собой продукты, керосин, приборы. А палатка со спальными мешками и примус были спрятаны на середине маршрута еще в самом начале зимы. Палатку мы ставили на дно снежной ямы, растягивая на воткнутых в сугроб лыжах. После трудного рабочего дня, усталые, промокшие и намерзшиеся, мы с удовольствием забирались в теплые спальные мешки. Наверху шумел холодный ветер, шуршала поземка, а в палатке было сухо и почти тепло.

Понятие о счастье очень относительно. После долгих часов ходьбы по безжизненным снегам нам казалась землей обетованной наша тонкая тесная палатка. А утром снова в путь, чтобы снова на определенных участках — снегомерных пунктах измерять глубину и плотность снега, определяя содержащийся в нем запас воды.

Дня через три мы возвращались на станцию, и прерывистая ниточка морзянки несла результаты нашей работы в Ташкент, ложась вместе с материалами снегосъемок других метеостанций на стол гидропрогнозистов. А они уже по нашим данным должны были дать прогноз поведения горных рек.

Такие «снежные путешествия» совершаются на всех горных метеостанциях в конце каждого зимнего и весеннего месяца.

Мы с Геной идем на последнюю, самую легкую майскую снегосъемку. Ниже 2800 метров снег уже сошел; из подсыхающей земли весело бьют зеленые фонтанчики: острые изумрудные стрелы эремурусов, тонкие ростки тюльпанов, круглые листики крестовника, веточки ферулы. Кое-где видны желтые анемоны, белые крокусы, гусиный лук. А на дне долин уже синеют ирисы, качают золотистыми головками лютики и ярко-алым огнем горят даже сквозь туман красивейшие цветы гор — тюльпаны. Их оранжевые братья тоже красивы, но не идут ни в какое сравнение с этими пламенными красавцами. Только раз в год суровые, хмурые горы позволяют себе создать рядом с мертвым камнем и холодным снегом такую гармоничность форм, нежность и чистоту красок.

Но весна остается позади, мы поднимаемся в зиму. Из-за поворота показывается приютившаяся под крутым склоном с пятнами еще не растаявшего снега кибитка — сравнительно большое строение из крупных, скрепленных глиной камней, с деревянной крышей. Недалеко от нее из скалы бьет горячий сероводородный источник с температурой сорок градусов, стекая в каменную ванну. Летом на высокогорные пастбища пригоняют скот чабаны, разбивают здесь юрты. А в кибитке все лето живет мулла, приезжающий сюда из Ангрена; он «обслуживает» верующих мусульман, а заодно занимается водолечением. Целебный источник, на который до сих пор не обратило должного внимания Министерство здравоохранения Узбекистана, он называет даром аллаха и берет за пользование им соответствующую плату.

Наш путь лежит дальше и выше.

Перед нами горное озеро. Пустынные заснеженные берега, ледяная темная вода медленно колышет сизые льдины. На крутом противоположном берегу две большие лавины обрываются у самой воды. Суровый и печальный пейзаж. Считается, что в этом озере живет волшебный конь. Он пасется под водой на скудных пастбищах из водорослей. Течение медленно перебирает его гриву и хвост, копыта неслышно ступают по мягкому илу, а глаза видят в темноте.