Пролог

Тьма. Абсолютная, вязкая, давящая.

Сначала – запах. Сырой земли, прелой листвы, железа и чего-то сладковато-металлического. Крови.

Потом – боль. Острая, рвущая грудь изнутри, словно кто-то всадил в лёгкие раскалённые крючья и теперь медленно их проворачивает. Каждый вдох – как удар ножом. Каждый выдох – хриплый, рваный, с привкусом соли и меди.

Солдат тащит меня сквозь чащу. Ветви хлещут по лицу, цепляются за одежду, рвут кожу. Я чувствую, как по щекам течёт что-то тёплое – то ли пот, то ли кровь.

– Брось меня, – выдавливаю сквозь стиснутые зубы. Голос звучит чуждо, будто не мой. – Брось, Вартан!

Он не отвечает. Только хрипло дышит, переставляя ноги по бугристой земле, усыпанной корнями и камнями. Его рука крепко держит меня под плечи, почти несёт на себе. Я – бесполезный груз, но он не отпускает.

За нами – топот. Тяжёлый, размеренный, будто шаги самой смерти. Лязг металла. Чужие голоса – резкие, отрывистые, на незнакомом языке. Преследуют.

Вартан на мгновение останавливается, оборачивается. В его руках автомат – короткий, чёткий щелчок предохранителя. Очередь в сторону леса. Тишина. Потом снова топот. Они ближе.

Я слышу их дыхание. Слышу, как хрустят ветки под тяжёлыми ботинками. Чувствую запах пота и пороха – они уже в десятке метров.

Вартан снова поворачивается, поднимает оружие. И в этот момент – хлопок. Глухой, будто удар в вату. Он вздрагивает. Падает. Я вместе с ним.

– Вартан… – шепчу, но он уже не двигается.

Его губы шевелятся. Глаза смотрят на меня – широко, отчаянно. Я пытаюсь разобрать слова, но слышу только гул в ушах. Кровь растекается по его груди – тёмная, густая, пульсирующая.

– Передай… жене… – доносится до меня, словно сквозь толщу воды.

А потом – крики. Посторонние голоса, грубые, командные. Руки хватают меня, дёргают, тащат по земле. В глазах темнеет. Последнее, что я чувствую – холод металла на запястьях. Чьи-то пальцы жёстко заламывают руки.

Сквозь угасающее сознание ловлю обрывки фраз – едкие, агрессивные, с гортанными звуками. Кто-то рвёт мою куртку, шарит по карманам. Что-то звенит, падает на землю.

В последний миг, перед тем как мир окончательно погружается во тьму, я вижу его лицо. Вартана. Спокойное. Даже умиротворённое. Как будто он наконец-то нашёл покой…

Предисловие

Меня зовут Вера Королёва. Я из Красноярска. Мой отец – военный. Он прошёл Афганистан, Чечню, Сирию. Я выросла на его рассказах о войне, о долге, о том, что значит быть там, где страшно.

С детства я знала: моя жизнь будет связана с этим. Не с войной – с правдой о ней. Я хотела быть там, где молчат официальные сводки, где слова важнее выстрелов. Я хотела рассказывать истории тех, кто не может говорить сам.

Мой дом всегда пах кожей офицерских ремней и старыми картами. На стене – полка с книгами: от «Войны и мира» до мемуаров фронтовых корреспондентов. Отец редко говорил о войне напрямую. Вместо этого он читал мне вслух репортажи из «Красной звезды», объяснял, что такое «оперативная сводка», и учил различать звуки выстрелов по описанию.

– Война – это не только пули, – говорил он, поглаживая седеющие усы. – Это ещё и слова. Кто их скажет – тот и победит.

В школе я писала сочинения о героях, которых не было в учебниках. О санитарах, вытаскивающих раненых под огнём. О связистах, чинящих провода на нейтральной полосе. Учительница русского качала головой:

– Вера, ты опять про войну. Может, о весне напишешь?

Но весна казалась мне слишком тихой. Слишком безопасной.

На журфаке меня прозвали «Королёва-фронтовка». Я зачитывалась репортажами Анны Луизы Стронг и Маргарет Бурк-Уайт, изучала, как строить абзацы под свист пуль. Преподаватели ворчали:

– Королёва, ты снова в деталях утонула. Где анализ?

А мне не нужен был анализ. Мне нужны были лица. Голоса. Запахи.

На четвёртом курсе я впервые попала в зону конфликта – не как туристка, а как корреспондент студенческой газеты. Донбасс, 2014-й. Маленький городок, разрушенный обстрелом. Женщина, которая показывала мне фотографии сына – он погиб за три дня до моего приезда. Я записывала её слова, а сама думала: «Это я должна была приехать раньше. На три дня раньше».

Тогда я поняла: журналистика – это всегда опоздание. Но это не значит, что не надо бежать.

После университета я устроилась в небольшое издание, которое специализировалось на репортажах из горячих точек. Первые командировки – Донбасс, Сирия, Ливия. Я училась видеть не только разрушения, но и людей за ними. Училась слушать, когда вокруг грохот. Училась не бояться.

В Алеппо я познакомилась с врачом, который оперировал при свете керосинки. В Триполи – с девочкой, собирающей осколки снарядов, чтобы продать их на металлолом. В Луганске – с ветераном Афганской войны, который каждый день приходил на кладбище и поливал цветы у могил незнакомых ему солдат.

Я записывала их истории. Снимала на камеру. Потом редактировала, монтировала, писала тексты. Но всегда чувствовала: чего-то не хватает. Как будто я ловлю тени, а не людей.

Всё изменилось в один день. В один выстрел.

Мы с Вартаном – он был моим проводником, бывшим военным, а теперь добровольцем – пробирались через лес, чтобы снять репортаж о беженцах. Я знала, что это опасно. Но опасность была частью работы.

Пока не стала её концом. Или началом?

Этот текст – не столько воспоминания, сколько попытка собрать воедино то, что рассыпалось на осколки. Это история о том, как я стала той, кем стала. О том, как война забрала у меня друзей, но взамен дала мне голос – чтобы я могла говорить за тех, кто уже не скажет.

Это история о Вартане. О его жене, которой я должна передать его слова. О тех, кого я не спасла. И о тех, кого ещё смогу.

Потому что даже в самой тёмной ночи есть свет. Даже в самой страшной правде есть надежда.

И я буду говорить.

Даже если мне придётся делать это сквозь боль. Даже если мои слова будут звучать, как последний выдох раненого. Даже если никто не захочет их слышать. Я буду говорить…

Глава 1. Между страхом и долгом

1993 год. Гадрут… Ещё недавно уютный городок с цветущими садами и звонким детским смехом, теперь напоминал разворошённый муравейник – безжизненный, истерзанный войной. Руины домов чернели на фоне бледного неба, словно обугленные зубы в разорванной пасти. Обгоревшие деревья торчали, как скелеты, а с покореженных столбов свисали обрывки проводов – будто окровавленные нити, связывающие прошлое с настоящим. Война стерла с улиц привычную суету, оставив лишь тревожную тишину – ту самую, что наступает после каждого разрыва, когда эхо выстрелов замирает где-то вдали, а воздух наполняется горьким запахом гари.

Вартану было всего двенадцать, но глаза его смотрели на мир с недетской тяжестью. В них читалась не просто усталость – в них отражалась память о днях, когда он впервые увидел, как рушится дом соседа, как бегут люди, как земля впитывает кровь. Казалось, за эти месяцы он успел прожить не один десяток лет. Мальчик пробирался между развалинами, пригибаясь, вслушиваясь, всматриваясь в землю. Его задача была простой – и смертельно опасной: собрать оружие, оставшееся после боёв. Автомат, пистолет, гранаты, даже ржавые патроны – всё шло в дело. Каждый предмет он бережно укладывал в холщовую сумку.

Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени, которые, казалось, тянулись к мальчику, пытаясь утащить его в темноту. Вартан знал эти места наизусть: каждый переулок, каждый подвал, каждую воронку от снаряда. Он двигался тихо, словно тень, прислушиваясь к каждому звуку. Где-то вдали слышалась перестрелка, но здесь, в этом квартале, пока было относительно спокойно.

Он остановился у полуразрушенной аптеки. Витрины были выбиты, внутри – лишь обломки полок и рассыпанные порошки. Вартан заглянул внутрь, но тут же отпрянул: на полу лежал человек. Лицо его было скрыто под слоем пыли, а рука безжизненно свисала с края опрокинутого стола. Мальчик замер, сердце забилось чаще. Он знал: нельзя задерживаться, нельзя смотреть, нельзя думать. Но ноги будто приросли к месту.