Суть этого подхода можно почерпнуть из сказок типа «Ученик колдуна», к примеру, из «Хитрой науки» в собрании Афанасьева.

Хотим мы того или не хотим, но мы вынуждены признать принципиальную разницу между учителем и наставником. Учитель обязан передавать знания своим ученикам, и обязан это делать так, как предписывает государство. Собственно говоря, в этом и есть суть понятия «образование». Оно было создано в Пруссии в начале XIX века немецкими философами, вроде Фихте и Гумбольдта, чтобы смогла возродиться германская нация.

Суть терминов, использовавшихся ими, – imbildung и informung – «введение в образ», «придание образа». Какого? Того, который был нужен государству, чтобы возродить разбитый и униженный народ, каким немцы стали после поражения 1806 года. В итоге мы знаем немцев такими, каких уважаем и считаем примером порядка и дееспособности.

Образование – это то, что государство хочет иметь в качестве винтиков своей машины. Поэтому учителя передают те знания, которые посчитали нужными в Министерстве образования для нужд государства. Иногда там считают, что винтиков в России нужно воспитывать для работы в американской машине, и тогда образование становится таким, что готовит одних, чтобы умели обслуживать ресурсы, а других, – чтобы хотели уехать в лучшее место, где их ждет работа у конвейера. Скажем, в качестве программиста.

Наставник не передает знаний, нужных государству. Он учит выживать, и выживать именно там, где ты живешь. Где родился, там и пригодился – так говорили в старину. Он учит чувствовать, что нужно потребителям его труда, учит бережливости и продуманности. Поэтому обучение у наставника – это овладение не знаниями, а орудиями выживания, что не мешает достичь в этом деле состояния художника.

Очевидно одно: наставник исходит из тех условий, в которых ты оказался, и поэтому учит видеть и беречь свой мир, потому что именно он источник нашей жизни. Конечно, можно быть наставником в любом деле, хоть в том, как сбежать из своей страны ради лучшей и более легкой жизни. Однако народная мудрость от добра добра не ищет. И пример тех, кто сбежал недавно в Израиль, очень показателен. Предполагаю, что скоро подобное откровение посетит и сбежавших в другие страны.

Хорошо там, где нас нет! А здесь, где мы есть, хорошо лишь тем, кто подумал, построил себе хорошую жизнь и научился ее защищать. Россия – богатейшая страна мира. Плохо в ней будет лишь в том случае, если мы снова впустим варягов и доверим им управление своими богатствами.

Поэтому история наставничества сделала петлю и вышла на новый виток спирали: задача наставничества в современной России снова смещается от крестьянского и ремесленного выживания к выживанию народом и государством, а значит, к воспитанию тех, кто сможет быть хозяевами в собственной стране.

Наставникам, хранившим юность нашу, посвящен этот разговор. Но я бы хотел задаться вопросом: что значили эти слова для самого Пушкина, что сам Пушкин понимал под наставничеством? И в каком произведении он выразил свое понимание? Вот это я бы и хотел найти в своем маленьком исследовании.

«Словарь языка Пушкина» однозначно свидетельствует: он знал два слова для передачи этого понятия. В «Арапе Петра великого» и в «Капитанской дочке» он использует слово «ментор». В остальных случаях, а они гораздо обильнее, он использует слово «наставник» и его производные.

Ментор уводит нас к Гомеру и его влиянию на воспитание европейской молодежи. Ментор – это имя друга Одиссея, которому, уезжая под Трою, Одиссей поручает заботы о сыне. То, как Ментор сопровождает и наставляет юного царевича, стало архетипом наставничества в европейской культуре.

Однако слово «ментор» стало нарицательным лишь в XVIII веке, после появления романа Фенелона «Приключения Телемака» в 1699 г. Греки ко времени Гомера очень хорошо владели наставничеством, источники свидетельствуют, что этот вид культурного поведения был глубоко разработан в ту эпоху. Но они не знали слова «ментор».

Как не знали его и наши предки, скажем, в то время, когда вещий Олег опекал малолетнего Игоря. Но знали слово «уй» или «дядька» в значении наставника, хранящего юность наследника. Дядьки дожили у нас до конца эпохи дворянства.

Как ведет себя дядька? Как описал его Пушкин в «Капитанской дочке». Или как гофмейстер в Европе. Вернер Йегер в исследовании, посвященном греческой педагогике, дает такое описание того, как видит наставничество Гомер:

«В следующих песнях Афина, от которой, как верит Гомер, исходит божественное вдохновение, обещающее делам удачу, является в образе еще одного старшего друга, Ментора, который сопровождает Телемаха в его путешествии в Пилос и Спарту. <…> Ментор недреманным оком следит за каждым шагом своего подопечного и в любой ситуации оказывается рядом, помогая поучениями и советами.

Он наставляет юношу относительно правил поведения в обществе, где тот, будучи еще неуверенным в себе, попадает во все новые трудные ситуации» (Йегер, с. 58).

Как видим, для грека наставничество – это одно из тех важнейших дел, которому людей учили боги, наряду с пением, медициной, ремеслом, охотой и верховой ездой. Иначе говоря, это дела демиургов. Но вот любопытная деталь: демиургия – это то, чем занимается ремесленник. И это важно, потому что наставничество – это всегда обучение какому-то ремеслу или искусству – техне по-гречески. Его можно было бы изучать по средневековой цеховой культуре. Но не в случае Пушкина!

Чтобы понять его, нам придется глубже заглянуть в истоки, следуя шаг за шагом за развитием гения.

Известно, что с Гомером Пушкин познакомился еще до лицея, лет в девять. Но что это мог быть за Гомер? Один из русских переводов, вроде Ломоносовского? Скажем, прозаический перевод Кондратовича или Мартынова? Или перевод Кострова, выполненный александрийским стихом? Возможно, Пушкин читал Гомера на французском.

Греческого он не знал, зато любил Вольтера. И поэтому в своих первых оценках Гомера он, следуя за Вольтером, как Онегин, бранил Гомера, Феокрита… Но постепенно понимание Пушкина менялось, а после выхода переводов Гнедича его смущенная душа начала чуять тень великого старца…

А вместе с этим менялось и пушкинское понимание наставничества. С понимания наставника как дядьки, гофмейстера, ментора, который учит недоросля манерам и вводит в общество благородных людей, он начал прозревать то, что видели греки, когда говорили, что сквозь ментора проливается вдохновение богини.

Но что видели греки?

Для нас самый понятный образ того дядьки, который водит ребенка в школу, – это педагог. Но педагог – это раб, и поэтому он ничему не может учить отпрыска благородного семейства. И это не единственная помеха. Дело в том, что само слово «педагог» известно лишь с V века. А наставничество описывает уже Гомер.

Наставник во времена Гомера звался дидаскал. Что это такое?

Само слово известно с микенской поры в записях на глиняных табличках линейным письмом. Уже для того времени исследователи предпочитают считать, что дидаскалы обучают ремеслу. Но «из табличек неясно, к какой области или группе навыков относятся эти наставления» (Роджерс, с. 70).

Мы можем судить о том, что делает дидаскал, по произведениям Гомера и близкой к нему поры. И обнаруживаем, что, в первую очередь, его задача – обучить благородного юношу правильному обращению с незнакомцами. Это, безусловно, объясняется тем, что в облике незнакомца в дом может прийти и бог. И сами дидаскалы так же бродили от двора ко двору, принося с собой различные важные знания.

Это была целая социальная прослойка древнегреческого общества – прорицатели, врачи, плотники и певцы, аэды, которые обладали особыми навыками в своих искусствах, то есть техне. Что важно в этих навыках: они не были врожденными, им можно было обучать.

У всех этих искусств был источник, некто в начале начал, от которого можно было выводить передачу, как родство с героем или царем. Кентавр Хирон учил Ахиллеса искусству медицины, Афина и Гефест обучали смертных ремеслам. Аполлон, как рассказывается в «Одиссее», обучает Демодока «путям песни». Гермеса благодарят в гомеровском гимне «К Гермесу» за то, что он изобрел слово и обучил ему людей, которые без этого вели бы звериный образ жизни.