С другой стороны, определенные телесные системы сближаются с определенными духовными системами, так что каждая телесная система отражается, дублируется, копируется в парной к ней духовной системе, и наоборот…

Принцип парности телесных и духовных систем прямо вытекает из характерной для наивной картины мира… и давно замеченной дихотомии “тело” – “дух”» (т. ж., с. 364).

Исходя из этого, Апресян относил к духу четыре вида человеческой деятельности: желания, мышление, эмоции и речь. Правда, в другом месте он относит все эти виды деятельности к уму, что позволяет нам предполагать, что он следует за античной традицией, тянущейся от Плотина, который говорит о духе как об уме.

Это было начало работы над русской языковой картиной человека, и потому содержало немало неточностей и слабостей. Но в последующих трудах русских языковедов эта картина неоднократно уточнялась. Правда, для ее завершения языковеду, видимо, потребуется помощь антрополога, поскольку на сегодняшний день в науке отсутствует сколько-нибудь полноценное описание человека. А без понимания того предмета, который описываешь, нельзя быть уверенным, что в языке относится к языковой картине человека, а что нет.

Безусловно, школа Ю. Апресяна не была единственной в России. Многие другие языковеды, не входя в нее, вели исследования языковой картины человека. В силу этого, народные представления о том, что такое человек и как он устроен, рассматривались с разных сторон и без того механического машинного подхода, которым страдало интегральное описание Апресяна.

При этом некоторые исследователи сопоставляют русскую языковую картину с картинами других народов. Другие восстанавливают самые древние из сохранившихся народных воззрений. Третьи подходят этнографически, пытаясь понять устройство человека с точки зрения возможности воздействовать на него, как это существовало в народных знахарстве или колдовстве.

Если Ю. Апресян опирался в своих исследованиях на модную в 50–60-х годах прошлого века теорию машинного перевода; другие языковеды, к примеру В. В. Колесов или А. Д. Шмелев, выводят свои подходы из общего языкознания или из идей Гумбольдта, гипотезы Сепира-Уорфа и последующего языкознания.

Поскольку все эти исходные идеи поставили задачу найти подтверждение связи языка и разума, становится понятным, почему, к примеру, тот же А. Шмелев исходно разграничивает понятия русской и древнееврейской картины человека:

«…для русской языковой картины мира инструментом понимания является именно ум, а не, скажем, сердце, как для древнееврейской и арамейской картины мира (это картина мира, в соответствии с которой «органом понимания» является именно сердце, представлена в текстах на русском языке – а именно в переводах Св. Писания, например: да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем – Ис. 6, 10)» (Шмелев, с. 13).

При всем уважении к Алексею Дмитриевичу Шмелеву и его заслугам перед русским языкознанием, должен отметить, что в данном отрывке он совершает ошибку доверия к переводу. Шмелев говорит о древнееврейской и арамейской картине мира, но при этом приводит не строки из Св. Писания, а их перевод на русский язык. И у него не возникает вопрос: кто решил, что в исходном тексте речь шла именно об «уразумении»? И почему переводчик подобрал именно это русское слово? Мы вынуждены исходить из доверия к переводчику, а могли бы задаться вопросом: что именно означало соответствующее слово в древнееврейском?

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.